Список форумов НОВИК НОВИК
Нижегородское Объединение Военно-Исторических Клубов
 
 FAQFAQ   ПоискПоиск   ПользователиПользователи   ГруппыГруппы   РегистрацияРегистрация 
 ПрофильПрофиль   Войти и проверить личные сообщенияВойти и проверить личные сообщения   ВходВход 

Женщины-герои Советского Союза Сыртланова Магуба Гусейновна
На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5, 6, 7  След.
 
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов НОВИК -> РККА
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
ПартизанЪ
Гость

   




СообщениеДобавлено: Пн Фев 03, 2014 6:11     Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Добросельская Вера

Добавлено: 2013.07.24
Просмотров: 67

Начавшаяся воина в 1941 году принесла горе и страдание для всех нас. Когда немцы были уже под Москвой, многие не знали, что делать, куда идти и как поступить.
В мае месяце 1942 года я решила добровольно пойти на фронт. Моя служба началась в 1-й Гвардейской стрелковой дивизии. Меня направили санинструктором в разведроту 167 полка. Дивизия вела тяжелые наступательные бои. Первое боевое крещение я получила под деревней Буканью. Перекрестный огонь, вокруг рвущиеся вражеские снаряды, осколки, летевшие во все стороны, ранили и убивали наших бойцов и командиров. Крики и стоны раздавались вокруг меня; я еле успевала перевязывать раненых, оттаскивать и укрывать их в глубоких воронках. Так хотелось, чтобы раненые бойцы не умирали у меня на руках, поэтому очень старалась, чтобы санитары поскорее их забрали и отправили в медсанбат.
После этого боя меня перевели в санвзвод полка, в котором служили девушки Зина Рассолова и Валя Ларина. Я рада была подружиться с ними и делить с ними невзгоды фронтовой жизни.
Под Витебском в одном из ожесточенных боев была тяжело ранена Зина. Ее быстро отправили в госпиталь, но смертельная рана унесла её в вечность... Мы горько плакали и долго не могли забыть и успокоиться — смерть подстерегала и каждую из нас.
Впереди были не менее тяжелые бои под Ржевом, на Орловско-Курской дуге, Немане. Там мы потеряли много своих бойцов и командиров. За милосердный труд по спасению раненых в тяжелейших и жестоких боях меня наградили орденом Славы III степени.
Кончилась война, а мы еще были в холодном поту от пережитого. Даже не верилось, что мы вернемся домой живыми...
Через 53 года мы, девушки-однополчанки, встретились в Москве: я, Валя Ларина, Лиза Пирякова. Как на фронте, стараемся помочь и морально поддержать друг друга в трудную минуту.

Автор: Вера Добросельская

ЖЕНЩИНЫ РОССИИ — КАВАЛЕРЫ ОРДЕНА СЛАВЫ. М., Издательский центр МОФ «Победа — 1945 год», 1997.
Вернуться к началу
ПартизанЪ
Гость

   




СообщениеДобавлено: Пн Фев 03, 2014 6:12     Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Никандрова Анна

Добавлено: 2013.07.24
Просмотров: 102

Над маленьким столиком, накрытым узорной скатертью, висит портрет. Открытое энергичное лицо. Пытливо смотрят на нас большие темные глаза.
— Вот она, Аня.
Анастасия Фроловна Никандрова смахивает набежавшую слезу и бережно снимает портрет со стены.
— Голубушка, незабудка моя, — шепчут старческие губы.
Тяжело, очень тяжело старушке вспоминать о дочери. Глубоко запало горе. Прошло уже много времени, но не утихает боль материнского сердца. Как живая стоит в ее воображении Аня — от самого босоногого детства до бурных и грозных дней юности, когда она по пыльной дороге ушла на восток. Ушла и больше не вернулась.
Только в последнем военном году до Анастасии Фроловны долетела весть о бессмертном подвиге дочери. Товарищи Ани прислали теплые, задушевные письма, документы и боевые награды. И сейчас рядом с большой фотокарточкой Анны Никандровой сияет под стеклом орден Отечественной войны II степени. Тут же самая дорогая реликвия — Грамота Президиума Верховного Совета СССР, присланная отцу героини — Алексею Никандровичу Никандрову.
«Посылаю Вам Грамоту Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Вашей дочери звания Героя Советского Союза для хранения, как память о дочери-герое, подвиг которой никогда не забудется нашим народом», — писал Николай Михайлович Шверник.
Среди полей и мелколесья Псковщины затерялась деревня Барашкино. Пятьдесят лет тому назад она мало отличалась от соседних деревушек. Худые, покосившиеся избенки, с обросшими мхом крышами, с закопченными полатями и вечной нуждой. За деревней тощие нивы. Земля — сыпучий песок да серый, как пепел, подзол. Несытно кормила она крестьянина. Своего хлеба едва хватало до святой недели. Приходилось прирабатывать на стороне.
Плохо жили барашковцы, но не было в деревне беднее Никандровых. С германской войны Алексей вернулся с простреленной рукой. Жена с ребятишками перебивалась с сухой корки на квас, в темном хлевушке мычала голодная корова. Вздохнул тяжело бывший солдат и пошел мыкаться по округе в поисках заработка. Ходил по окрестным деревням, занимаясь шорным ремеслом. По воскресеньям наведывался домой, приносил в тряпице тяжелые, как застывшая кровь, пятаки.
Но жизнь неудержимо мчалась вперед. В хмурый октябрьский день в Барашкино прилетела весть о свержении буржуазного правительства Керенского. События в Петрограде будто встряхнули, пробудили от тяжкого сна всю Россию. Зашумело, загудело волостное село Красногородское. На улицах появились люди с пунцовыми бантами в петлицах. Митинговали, требовали отнять землю у местных богатеев...
Часто бывал Никандров в волостном центре. Видел, как устанавливалась, прочно пускала корни дорогая бедняку Советская власть.
В начале 1920 года жена родила третьего ребенка. Вернулся Алексей домой как-то вечером и услышал слабый голос Анастасии:
— Глянь-ка, Алеша, дочку бог послал.

Приоткрыл он холстинный полог люльки и при тусклом свете лучины рассмотрел красноватое личико девочки. Она хватала воздух беззубым ротиком и вдруг залилась протяжным плачем.
— Ух ты какая! — удивился Алексей. И, покачивая люльку, добавил, обращаясь к жене: — В доброе время родилась. Счастливо заживет. Лучше, чем мы с тобой,
Новорожденную назвали Анной.
Дочь удалась в отца: такой же, как у него, стройный стан, светло-карие глаза, не по-детски упрямые губы. Характер тоже отцовский: веселая, общительная и настойчивая.
На восьмом году определили Аню в школу.
Быстро летело время. Наступил и день, когда Аня Никандрова получила свидетельство об окончании Красногородской семилетки. Радостно было тогда и немного грустно.
Друзья разлетались в разные стороны. Одни хотели продолжать учебу в Опочецком педтехникуме, другие мечтали о профессии агронома или врача.
— А ты куда пойдешь, Аня? — спрашивали ее товарищи.
— На любое дело согласна. Но больше всего хочется работать с людьми.
И желание девушки сбылось. Райком комсомола направил Аню Никандрову на курсы сельских избачей. Оттуда она вернулась со связкой книг, рулоном плакатов. Ей предложили работу в Мозулевской избе-читальне, в тридцати километрах от Барашкина. Уложил Алексей Никандров на телегу скромные пожитки дочери и отвез Аню в Мозули.
Новый избач сразу привлек внимание молодежи и пожилых колхозников. Приветливо светился по вечерам огонек в Мозулевской читальне. Туда, как мотыльки на свет, слетались парни и девушки. Верными помощниками Ани были мозулевские девушки Настя Иванова и Вера Никитина. Вместе с ними Никандрова создала кружок художественной самодеятельности.
Только избачом Аня не проработала и года. Однажды ее вызвали в районный центр. Вернулась оттуда через день и сказала подругам:
— Расстаюсь с вами, девчата. В райкоме комсомола работу предлагают.
— Не зазнавайся, навещай нас чаще, — напутствовала Настя Иванова.
— Не бойся, не обюрокрачусь, — с улыбкой ответила Аня.
Друзья пожелали ей удачи в жизни и проводили в Красногородское.
** *
В том незабываемом году на смену бурной, многоводной весне пришло тихое ласковое лето. Над прогретыми июньским солнцем ложбинами струилось легкое марево. Заливные луга покрылись пестрым ковром зацветающих трав, дружно поднимался на полях темно-зеленый бархат хлебов. Преображенная руками колхозников, земля сулила богатый урожай.
Вот уже третий год Аня Никандрова заведовала сектором учета Красногородского райкома комсомола. С головой окунулась девушка в работу. Деревня Барашкино находится всего в пяти километрах от районного центра, но Аня была редким гостем у родителей. Вечерами часто светился огонек в большом окне райкомовского дома. Подолгу засиживалась Аня над учетными карточками членов ВЛКСМ и различными отчетами. Она знала каждого комсомольца в районе.
А днем Никандрову трудно было застать в рабочем кабинете. Попутной подводой, а то и просто пешком отправлялась она в колхоз. Часто видели ее с газетой в руках среди сельской молодежи. Много красногородских юношей и девушек вовлекла она в ленинский комсомол.
21 июня 1941 года Никандрова поздно вернулась из командировки. Окно в комнате было открыто настежь. Из палисадника залетали легкие порывы ветерка, приятно пахли отцветающие белые розы. Сестра Татьяна, наборщица районной типографии, видно, давно вернулась с работы и уже спала. В селе царила тишина свежей летней ночи. Стрелки будильника показывали половину второго. Аня завела часы и, стараясь не шуметь, легла в постель.
Проснулась от сильного толчка: рядом стояла встревоженная Татьяна и трясла ее за плечо:
— Вставай, беда... война началась.
Быстро одевшись и сполоснув лицо холодной водой, Аня выбежала на улицу. Она спешила в райком. Там уже собрался партийный и комсомольский актив. Страшная весть подняла всех на ноги...
Фронт приближался. Уже через неделю стали слышны глухие раскаты артиллерии. Черными стервятниками кружились в небе фашистские самолеты. Июньские ночи полыхали пожарами.
В полдень 3 июля 1941 года к Красногородскому хлынул поток беженцев из Латвии. Они ехали на телегах и велосипедах, шли пешком. От лютого врага уходили стар и млад. Босиком по горячему песку спешил на восток двенадцатилетний мальчик. С почерневшего от загара узкого личика с тоской смотрели большие зеленоватые глаза. Мальчонка с тревогой посматривал на небо.
Вдали развертывается черный косяк самолетов. Они приближаются стремительно, с визгом. Так и есть, это они. Их легко узнать по длинным хищным лапам шасси, дикому, режущему уши вою. От самой Риги преследуют беженцев фашистские коршуны. С замершим сердцем мальчишка падает в канаву. Ревут, врезаются в дорогу осколочные бомбы. На спину падают комья земли. Вражеские самолеты улетают, паренек поднимается, ощупывает себя: он уцелел. Но рядом стонут люди. Бомбой разворотило военную машину, ранило четырех бойцов. Пыльная трава обагрена кровью. Откуда-то появился легковой автомобиль. Раненых наскоро перевязали и, обгоняя колонну, помчали в Красногородское.
В это время Аня Никандрова с сандружинницей Шурой Рассадовой дежурили у переправы через реку Синюю у красногородского вала. Она видела, как «юн-керсы» сбросили бомбы на мирных людей, и жгучая ненависть к врагу перехватила дыхание. От военного городка частыми очередями залились зенитные пулеметы, ударили орудия. В небе вспыхнули клубочки разрывов. Фашистские самолеты повернули на запад.
Запыленная вереница беженцев непрерывно текла от Мозулей и сворачивала на Опочецкую дорогу. Машина с ранеными подкатила к девушкам.
— Где у вас больница? — спросил молодой водитель. — Хлопцы кровью истекают.
— Недалеко. Я провожу вас.
Шура осталась на посту, а Никандрова повезла раненых в больницу. Двое были в особенно тяжелом состоянии. Хирург извлек из ног пострадавших несколько черных осколков. Покачивая седеющей головой, тихо сказал Ане:
— Не скоро поправятся, за ними нужен глаз да глаз.
В это время в больницу прибежала запыхавшаяся Шура Рассадова. Отозвав в сторону, сообщила шепотом:
— Немцы у Слободинца. Наши эвакуируются. Мне с тобой поручено отвозить раненых.
Аня вздрогнула: хутор Слободинец находился в сорока километрах от Красногородского.
... Село окутывал темный и густой, как деготь, дым. Он юлил под колесами мчавшегося грузовика, тяжелыми валами сползал к реке Синей. Горела аптека, горел районный Дом культуры. С треском пылали домики на Советской улице.
Автомашина покатила мимо пожаров по Опочецкому шоссе. Аня с Шурой сидели в кузове. Тут же на соломе лежали раненые. Изредка грузовик подпрыгивал на выбоинах. Тогда из-под окровавленной шинели доносился тяжелый стон. Раны мучили молодого светловолосого паренька, только осенью призванного на военную службу.
— Сестричка, во рту пересохло...
Аня поднесла к его запекшимся губам флягу.
— Успокойся. Отвезем тебя в госпиталь. Поправишься, съездишь домой.
При этих словах глаза Ани чуть затуманились грустью. Перед отъездом ей так и не удалось навестить родных в Барашкине. Даже к себе на квартиру не забежала. Так и поехала в одном легком жакете. Но она тут же отогнала прочь невеселые мысли.
«Главное сейчас — спасти людей, благополучно сдать в санбат».
Раздумье Никандровой прервал жуткий визг авиационного мотора. Черный «юнкерс» облюбовал на дороге одинокую машину и развертывался для пикирования. Вот он по-ястребиному ринулся на беззащитную цель. От плоскостей отделился темный комок.
Аня не слышала шума падающей бомбы. Страшный удар, будто обухом, оглушил ее и, как перышко, выбросил из машины. В левую ногу впились горячие острые иглы. В глазах потемнело, и она потеряла сознание.
Очнулась от прикосновения к лицу чего-то холодного. Над ней наклонилась Шура Рассадова с котелком в руке.
— Жива! — обрадовалась подруга. — Я на тебя четыре котелка воды вылила.
— А раненые как?
Шура сдвинула густые брови.
— Того молоденького прибило насмерть. Шофер тоже погиб. Остальные живы.
Морщась от боли, Аня встала. Сапог наполнился кровью. Рассадова разрезала его, перевязала ногу. Аня, прихрамывая, подошла к раненым. Шура предусмотрительно оттащила их в кусты. Пережившие смерть бойцы с надеждой смотрели на «сестричку».
— Потерпите, ребята, — обнадежила их Аня. — Сейчас как-нибудь доберемся до Опочки.
Легко сказать: доберемся. Их разбомбили у деревни Апрелково. До Опочки еще добрых девятнадцать километров.
В сумраке наступающей ночи скользнул едва заметный фиолетовый луч фары. Никандрова прислушалась. На шоссе ровно гудел мотор приближающейся машины. Аня подняла руку. Полуторка затормозила, и молодой красноармеец, улыбаясь, открыл дверцу кабины:
— Садитесь, пожалуйста. С хорошенькой девушкой не грех и прокатиться.
— Бросьте зубоскалить, — оборвала его Аня. — Со мной раненые.
— О, тогда другое дело, — сразу стал серьезным шофер. — Грузите их в кузов, да быстрее. Фриц сзади нажимает.
Раненых быстро уложили в машину, и полуторка понеслась на восток.
Запылился, завихрился военный путь Ани Никандровой! Впереди ее ждала горечь отступлений. В суровых боях мужал и закалялся характер девушки.
Утром 5 июля 1941 года Красногородский район оккупировали фашисты. Лавины вражеских танков и броневых тягачей текли на Остров, Опочку и Пушкинские Горы.
Никогда не сотрутся в памяти суровые пути-дороги дней отступления сорок первого года. Уходили на восток люди, вздымали пыль гурты угоняемого скота. Отступали по магистралям и проселочным дорогам. Вырываясь из окружения, брели по лесным тропинкам, шли по необъятным просторам России, чтобы в решительный час ударить по врагу, выстоять в боях и спасти все человечество от фашистского порабощения.
Военная дорога забросила Аню Никандрову и Шуру Рассадову в город Калинин. Девушки сдали раненых в санбат. Потом их пути разошлись. Рассадова ушла с сандружинницами, а Никандрова осталась в госпитале. Но через три недели она уже распрощалась с товарищами по больничной палате...
С начала сентября 1941 года в лесах и болотах под городом Ржевом началась фронтовая жизнь Ани Никандровой. Сперва она работала в госпитале, обмывала и перевязывала раны бойцов. Но ее душа рвалась в бой.
Вскоре Никандрову направили на курсы младших лейтенантов. Она успешно закончила их и стала боевым командиром. В дни горячих боев на подступах к Москве на нее возложили комсомольскую работу в одной из воинских частей. Стройную девушку в серой шинели часто видели в первых рядах атакующих. Это воодушевляло красноармейцев. Они крепче сжимали в руках оружие и злее били фашистскую нечисть.
Аня страстно любила книги. Читала их в редкие передышки между боями. В полевой сумке рядом со списком комсомольцев лежал «Овод» и томик избранных стихов Некрасова. Блокнот Ани был испещрен выписками из художественной литературы. И теперь, в свежий весенний день 1943 года, в лесах Смоленщины Аня с вдохновением повторяла слова поэта:
— Народ-герой, в борьбе суровой Ты не шатнулся до конца. Светлее твой венец терновый Победоносного венца.
Да, советские люди не шатнулись перед сильным, самонадеянным врагом. Они нанесли фашистским армиям сокрушительные удары и погнали их на запад.
В 1942 году в жизни Ани Никандровой произошло большое событие: ее приняли в партию. Бережно хранила она в кармане гимнастерки партийный билет, гордилась высоким званием коммуниста и с честью оправдывала его.
... Тропинка вилась среди умытых апрельскими дождями сосен. Сырой ветер гудел в их вершинах. Вдали глухо ухала артиллерия, над головами со скрежетом проносились снаряды и разрывались где-то на позициях противника. Аня возвращалась из 3-го батальона. Оттуда ее неожиданно вызвал командир полка. Вместе с Никандровой шли двадцать автоматчиков.
На командный пункт прибыли рано утром. Аня вошла в просторный блиндаж и доложила командиру полка о выполнении приказания. Подполковник Славушевский, с красными от бессонницы глазами, спросил ее о настроении бойцов. Потом, развернув на столе карту, показал район боевых действий.
— Не скрою: положение напряженное. Немцы не хотят терять железнодорожный узел Сафоново и яростно сопротивляются.
Позавчера мы отбили четыре контратаки. — Карандаш командира остановился у голубоватой спирали реки Вопи:—А вот здесь фашистов потеснили на западный берег. Сюда переправилась рота лейтенанта Васильева. Как видите, ваши комсомольцы постарались. Вам необходимо перебраться на ту сторону и уточнить обстановку. Передайте лейтенанту приказ: удерживать плацдарм до прихода подкреплений. Возьмите с собой тридцать солдат, они останутся в роте, а вы вернетесь назад. Задача ясна?
Аня повторила приказ командира.
— Выполняйте!
— Есть выполнять!
Разбуженная дыханием весны, Вопь вышла из берегов и несла в мутной воде серые комья льдин. А переправочных средств нет. Бойцы где вброд, а где и вплавь перебирались через клокочущую реку. В густом ельнике двигались с особой осторожностью: фланги полуоткрыты — в любой момент можно наткнуться на немцев. Так и случилось. В перекатном шуме лесной чащи Аня различила шаги. По знаку комсорга бойцы залегли. Сжимая автомат, Никандрова наблюдала за опушкой.
Вот из-за развесистых елок вывернулась фигура в шинели мышиного цвета. Вражеский солдат, вытянув шею, прислушивался, затем, пробежав десяток шагов, прилег за ольховый куст. Фашисты приближались короткими перебежками. Теперь они были совсем близко. Аня осторожно подняла автомат. Сухая очередь полоснула сырой воздух. Рядом дробно застучали автоматы товарищей. Несколько немцев остались недвижимыми в кустарнике.
Наши бойцы по знаку командира выдвинулись вперед. В это время из еловой чащи хлынул град пуль. По стрельбе Аня определила: немцев много. Видно, хотели ударить по роте с тыла и ликвидировать наш плацдарм. Слева, почти рядом, взвихрился снежок, вспыхнули зловещие синие искорки. Фашистские пули стеганули по серому валуну и рикошетом ударили в землю.
«Заметили», — подумала Аня.
Решительным броском она метнулась в сторону и легла за толстой сосной с расщепленной верхушкой. В то же время по стволу дерева защелкали разрывные пули «дум-дум». И Аня увидела врага. Серое лицо фашистского офицера, будто привидение, мелькнуло за вывороченной елью. Почти не целясь, нажала спусковой крючок.
В то же время Никандрову, будто камнем, ударило по руке. На рукаве фуфайки болтались клочья серой ваты, она быстро краснела. Сжав зубы, Никандрова дала длинную очередь в сторону приближавшегося врага.
Бой длился с час. Вдруг трескотню автоматов покрыл глухой стук «Дегтярева», хлопнули тугие разрывы ручных гранат. Немцы прекратили огонь. После жаркой схватки неожиданно наступила тишина.
Помощь подоспела вовремя. У бойцов уже кончались патроны, четверо были убиты, восемь человек ранены. Аня перевязала наскоро руку. Пуля порвала мышцы выше локтя, но кость не затронула. Раненых переправили за реку на плотах под густым пологом ночи. Аню опять ждал госпиталь. Плацдарм был удержан.
А через несколько недель лейтенанта Анну Никандрову за боевой подвиг наградили орденом Отечественной войны II степени.
Пришло лето 1944 года. На южных фронтах Советская Армия в жестоких сражениях перемалывала фашистские дивизии, очищала от врага последние километры советской земли. В некоторых местах советские войска уже пересекли государственную границу, бои завязывались на вражеской территории. Началось освобождение народов Европы от нацистского порабощения.
Только на позициях 3-го Белорусского фронта царило затишье. Бои ограничивались поисками разведчиков да стычками патрулей. Но каждый знал: это положение временное.
Уже с первых дней мая в подразделениях 88-й стрелковой дивизии стали поговаривать о большом наступлении. Никто, кроме верховного командования, не знал, когда оно начнется, но все считали: день решительной схватки близко.
К решающим дням готовилась и Аня Никандрова. Она давно выписалась из госпиталя и вернулась в родную дивизию. В начале июня 1944 года ей присвоили звание старшего лейтенанта и назначили комсоргом стрелкового полка.
В теплые июньские дни и ночи в батальонах проходили партийные и комсомольские собрания. Перед коммунистами и комсомольцами ставились новые задачи. Надо было разъяснить бойцам величие и значение грядущей битвы. Предстоящее сражение — это не бои местного характера, а решительный рывок к победе. От его успеха зависели полное освобождение Белоруссии и победоносный марш на Берлин,
Несколько ночей Аня Никандрова провела на комсомольских собраниях. Армейская организация ВЛКСМ в то время пополнилась за счет лучших бойцов полка. Во время вручения солдатам комсомольских билетов Никандрова говорила:
— Желаю вам успеха и боевой удачи. Будьте такими, как Зоя Космодемьянская и Саша Матросов. Деритесь за нашу дорогую, прекрасную Родину, за наших славных советских девушек, невест ваших. Молодежь грядущих годов не забудет о вас. Они с любовью вспомнят о комсомольцах сорок четвертого года, которые не жалели крови для счастья всех людей.
Молодые солдаты хотели идти в бой в первой цепи. Один юноша предложил водрузить красный флажок на укрепленной высоте противника. Решение было принято с горячим энтузиазмом. О нем скоро стало известно командиру полка. Он одобрил инициативу молодежи.
После комсомольского собрания Аня побывала на командном пункте полка. В свой блиндаж вернулась лишь глубокой ночью. Усталость сковывала плечи, тянуло ко сну. Но она решила сперва написать письма. На минуту задумалась над листом бумаги. В Красногородском районе еще хозяйничают фашисты. Живы ли родные? Если живы, то получат письмо после освобождения. На голубом конверте она размашисто написала адрес родной деревни и имя отца — Алексея Никандровича Никандрова.
Треугольный конвертик короткого письмеца полетел по полевой почте...
Коротки летние ночи. Кажется, совсем недавно сиял за Днепром вечерний закат, а теперь уже багровым пламенем вспыхнул восток. Недаром говорят: «Летом заря с зарею сходится». От широких заводей реки тянул бодрящий ветерок. Свежая, прохладная тишина нарушалась лишь многоголосой перекличкой птиц.
И вдруг все ожило. Взвились в небо ракеты, тишину расколол залп орудий, заработали «катюши». Огненный смерч снарядов обрушился на укрепления врага. Над лесом закурились облака черного дыма.
Воздух наполнялся все новыми и новыми звуками боя. На фашистские позиции шли бомбардировщики. Фюзеляжи боевых машин сияли серебром в лучах поднимающегося солнца. Могучий рев моторов слился с грохотом канонады и разрывами тяжелых бомб. А на немцев неслись новые армады самолетов. Распластав плоскости, промчались над лесом краснозвездные штурмовики.
Пехотинцы приготовились к атаке.
— Дождались. Пришло наше время!
— Ох и чешут фрица железным гребнем.
— Говорят, одних аэропланов больше двух тысяч.
— Неужели кто из них уцелеет в этой мясорубке?
Вместе с солдатами Аня наблюдала за развертывавшимся боем. Еще до восхода солнца она прибыла в расположение 1-й роты, побеседовала с бойцами. Час наступления пробил. Скоро бойцы поднимутся в атаку. Вместе с ними пойдет и комсорг полка.
Вдали, за изрубленными артиллерией соснами, виднелась на высотке деревня Киреево. Точнее, это была не деревня, а пепелище, превращенное немцами в опорный пункт. Овладеть этим пунктом и, удерживая инициативу, вклиниться в расположение фашистов, гнать их без передышки — об этом думали Аня Никандрова и все бойцы.
Два с лишним часа работали наши пушки и самолеты, бомбы накрывали немецкие дзоты и траншеи. Вот, подминая гусеницами кусты, в бой двинулись танки, за ними тронулась пехота.
— Пошли, товарищи! — сказала Аня и первой выпрыгнула на бруствер.
Солдаты поднялись и побежали к окопам противника. Лесная поляна чернела рваными ранами бомбовых воронок, иссеченных и искореженных осколками деревьев и кустарников. Подавленный огнем, враг не показывал признаков жизни. Бойцы поднялись во весь рост.
И вдруг над головой пропел густой веер пуль. Как подрубленная сосенка, свалился молодой солдат, потом упал еще один, выронив из руки красный флажок.
Рота залегла, но спасения от вражеского огня не было. За широким противотанковым рвом тщательно замаскирован дзот противника. Фашистские пулеметчики простреливают всю поляну.
«Только вперед, — вспыхнуло в сознании Ани. — Иначе всех перекосят».
Решительным, пружинистым рывком она поднялась на ноги и, взмахнув автоматом, крикнула:
— За мной!
Стреляя на ходу, она первой побежала к залитому водой рву. Она видела, как поднялись за ней комсомольцы. В грохот боя вплелись лихие крики атакующих, и грозное русское «ура!» огласило окрестность. Вслед за 1-й ротой на штурм пошли солдаты других подразделений.
Юноша в зеленой каске обогнал Аню, перекинул через ров штурмовую лесенку. И тут же упал в воду, сраженный разрывной пулей. Никандрова по лесенке метнулась через бруствер в траншею врага.
— Вперед, за Родину!
Белобрысый фельдфебель поднял парабеллум. Аня на какую-то долю секунды опередила его. Враг сел на дно траншеи, рассеченный автоматной очередью. В ходах сообщения закипела рукопашная схватка. Ворвавшиеся в них бойцы дрались прикладами и штыками.
Блокированный дзот больше не огрызался огнем. В пылу схватки Никандрова увидела красный флажок в руке молодого солдата.
«Молодцы — ребята, подхватили флаг. Держат комсомольское слово!»
Теперь лавина солдат устремилась к высотке. Перезарядив автомат, Аня шагнула вперед. Тут ее будто ветром качнуло. Она пошатнулась, выронила оружие и упала головой на опаленную боем траву. В тот же миг на высоте живой кровью затрепетал флажок.
... Она лежала, как живая, будто отдыхала после тяжкой битвы. Лишь алая струйка, стекающая с высокой груди, напоминала солдатам о том, что Ани больше нет.
Шли мимо тела безусые юнцы и обветренные временем старики. Снимали каски, рукавом смахивали скупые солдатские слезы.
— Прощай, Аня! Прощай, наш комсорг, дорогой боевой товарищ!
Ее похоронили с военными почестями.
А небо Орши окрасилось в огонь пожара. Красная Армия с боем ворвалась в белорусский город и без остановки погнала фашистов из пределов родной страны. На следующий день после боя вышел свежий номер газеты «На врага» с очерком о бессмертном подвиге Ани. В 1945 году Президиум Верховного Совета СССР присвоил Анне Алексеевне Никандровой звание Героя Советского Союза.
Вот и все, что мне удалось узнать об Ане Никандровой. Долго говорила Анастасия Фроловна о своей дочери, показывая ее фотографии и награды.
Память о народной героине увековечена в районе. Имя славной патриотки присвоено пионерским дружинам Красногородской средней и Ильинской восьмилетней школ.



Автор: А. АЛЕКСЕЕВ

Героини. Вып. 2. (Очерки о женщинах — Героях Советского Союза). М., Политиздат, 1969.
Вернуться к началу
ПартизанЪ
Гость

   




СообщениеДобавлено: Пн Фев 03, 2014 6:12     Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Мариненко Татьяна Савельевна

Добавлено: 2013.07.24
Просмотров: 114

Гармошка удалялась, играла все тише и тише, потом совсем замолчала. В тишине темнота показалась Тане еще гуще и прохладней. Таня шла за братом и за Павлом куда-то под горку, дном сырой лощины, вверх и снова под горку. Остановились у кустов на краю картофельного поля. Там их уже ждали несколько человек. Тут же из лощины поднялись еще двое. Павел спросил:
— Все?
— Все...
Он огляделся, заговорил:
— Так слушайте, хлопцы... На вечеринке погуляли хорошо, потолкуем о деле... Немцам пора напомнить, что им тут хозяйничать не дадут... Я знаю, вы все к этому готовы. Поручения найдутся каждому. По заданию в районе остались люди, которые все организуют. Давайте сразу договоримся: самостоятельных действий никаких не предпринимать, чтоб не испортить задуманное... Задания будете получать от Грома через Василька —вот через нее, — Павел повернулся к Тане. — Пока же собирайте и прячьте оружие, патроны, гранаты... Все... Расходимся по двое, по трое...
Домой Таня возвращалась тоже с братом и с Павлом. Перебрасывались ничего не значащими фразами о вечеринке, о приближающейся осени, о грибном прошлогоднем лете. А дома у открытого окошка она долго вслушивалась в звездное безмолвие, думала, вспоминала, старалась представить себя в новой роли.
... Связная Василек... Что ей придется делать? Участвовать в боях? А будут ли тут бои с оккупантами? Павел Гуков, Каллистрат —ее брат, ребята, что собрались сегодня за деревней на тайный разговор, что они сумеют сделать против жестокой немецкой силы? Даже если соберут много оружия... Оставшиеся по заданию люди, о которых упомянул Павел... Они?
Нет, пока Таня очень плохо представляла себя в новой роли. Связная... Передавать задания, получать от кого-то сведения, ходить на явки... Картина предстоящей борьбы никак не вырисовывалась. Скорее всего потому, что прежде, до войны, она никогда ее себе не рисовала, тем более подобные события со своим участием.
... В детстве Тане казалось, что жизнь несправедливо щедра по отношению к мальчишкам. Разве девчонки не способны охранять границу, плавать в Арктике, сражаться в Испании? Впрочем, ей хотелось подражать не мужчинам. У нее хранился газетный лист, с которого смотрели три летчицы: Гризодубова, Осипенко, Раскова. Она мечтала стать такой, как эти три героини.
И все-таки в детстве она охотнее играла с мальчишками, в их мальчишечьи игры, а когда приехала в Полоцк в педучилище, рвалась в аэроклуб. Ей сказали подождать: наплыв в те годы был слишком велик, и девчат почти не брали. Она терпеливо ждала, и тем временем незаметно для себя окончила училище. Преподавать выпало в сестронской школе. А как же мечты?! Они с ней! Таня будет учить ребят не только истинам букваря и таблице умножения, но еще истинам, которые указывают путь к счастью.
И вот первый день сентября. Звонок зовет в дорогу, и манящую и пугающую... Она — уже не Таня, а Татьяна Савельевна — входит в класс.
Первый урок она начала с рассказа о родном крае, о том, как трудом и битвами держалось на Руси полоцкое княжество. О ливонской войне и взятии Полоцка воинами Ивана Грозного, о полоцком сражении 1812 года, об удивительном искусстве и трудолюбии мастеровых людей, построивших Софийский собор и собор Спасо-Евфросиньевского монастыря, о Полоцке советских лет, о долге всех живущих на этой земле украшать и защищать ее.
Защищать... Тогда на уроке она никак не предполагала, что война с неумолимостью огромной и непоправимой беды ползет к нашим рубежам. Она знала —читала и слышала о лютой опасности фашизма, — однако до последнего дня не верила, что война может захлестнуть нашу страну тугой огненной петлей.
Случилось... Татьяна узнала об этом по радио. И почти тут же война заявила о себе в полный голос. Тяжело раненная земля застонала, вспыхнула под беспощадными залпами бомб. Таня почувствовала эту боль — пронзительную, острую. «Надо в Полоцк, в райком комсомола», — решила она; сказалась родителям и побежала.
Полоцк горел. Пламя металось в районе вокзала и в центре города, и пригороде; дым прижимался к земле и полз медленно и скорбно за Двину, словно указывая, откуда грозит беда.
В райкоме комсомола Татьяна никого не застала. На улице услышала, что секретарь тяжело ранен в схватке с немецкими десантниками и отправлен куда-то в госпиталь. От знакомых, попавшихся ей навстречу, она услышала еще, что где-то в районе формируется отряд для отпора фашистам, но где точно, с кем можно связаться, чтобы попасть туда, ей не сказали. Она вернулась домой. Оставалось ждать.
Дни текли медленно, передавая друг другу тоскливую монотонность однообразия. Фронт отступил на восток. Кругом залегла гнетущая тишина. Жизнь не укладывалась в прежние рамки, хотя внешне люди будто пытались как-то вернуть подобие нормального существования. Но лишь внешне. В думах, в умах, в глазах не остывала тревога, предчувствие новых жесточайших испытаний.
Татьяна жила ожиданием. С деланным равнодушием она наблюдала, как немцы насаждали вокруг «новый порядок»: увозили оставшееся колхозное добро, формировали так называемое местное самоуправление, собирали народ чинить дороги, приводить в порядок уцелевшие здания. Таня надеялась, что придет момент и она узнает, какое место отведено ей в той продолжающейся борьбе, в которой она непременно примет участие. Непременно!
В конце июля в Сухом Бору появился Павел Гуков. Они с Таней хорошо знали друг друга: когда-то жили в одном доме, ходили в одну школу, вместе учились в педучилище, только Павел был постарше, окончил училище раньше и работал в Полоцке инспектором районо. Его семья успела эвакуироваться. А он остался? Почему? Не затем же, чтоб служить оккупантам?! А зачем? Что привело его в Сухой Бор? Очевидно, есть поручение...
Павел заходил к Таниному брату Каллистрату. Толковали о войне, но так, вообще. Таня пыталась узнать, что делается в районе, в Полоцке, как вести себя комсомольцам. Павел ответил неопределенно, с очень отдаленным намеком: «Война-то не кончилась, ее еще на всех хватит!».
... И вот теперь эта вечеринка, тайный разговор с группой ребят за деревней, и определение Таниных обязанностей— связная. Василек...
Прошло еще несколько дней. Павел пришел к ним перед вечером. Опять поговорил с Каллистратом о войне, потом кивком головы вызвал Татьяну в сенцы:
— Суховея Степана Васильевича помнишь? Заведующий районо...
— Помню...
— Пойдешь завтра в Полоцк к нему, он в управе теперь начальником. Спросят, зачем к нему, ответишь: насчет работы, а ему скажешь, что от меня... Оттуда загляни, где военнопленных собрали, будто кого разыскиваешь, может с кем заговорить удастся — нам важно с лагерем связь иметь. Поняла?... Удачи тебе. Держись свободней, чтоб не заподозрили, документ педучилища на всякий случай возьми.
В управу Таня попала в разгар рабочего дня. По коридорам сновали служащие с папками, бумагами; дробь пишущих машинок неслась из-за дверей... На мгновение Тане стало страшно: неужели немцы налаживают свою систему управления оккупированной территорией, неужели вот этот ритм их учреждения стабилен и тверд? Нет, не может быть, потому что в таком случае должно погибнуть то, во имя чего жили на земле Таня и люди, в которых она непоколебимо и свято верила! А такого не может произойти! Нет, нет! И эта деловитость в управе, и этот порядок в городе — все показное, внешнее, недолговечное... У такого настоящего не может быть будущего!
Встреча со Степаном Васильевичем Суховеем окончательно успокоила Таню. Он второй человек в управе, строгий и надменный с виду, за закрытой дверью заговорил с ней как свой, настоящий, советский. Расспрашивал о делах в деревне, о настроениях крестьян, о Гукове, передал для него листовки, шифрованную записку, просил напомнить ему об осторожности в связях, в знакомствах.
«Ну вот убедилась, — радостно твердила самой себе Таня. — Убедилась, какова опора у оккупантов! А ведь наверняка не один Суховей пошел к ним на службу, потому что так нужно подполью...»
Она покинула управу в радужном настроении.
А испытания, самые трудные, самые опасные, были впереди.
В сентябре сорок первого года почти уже сложившийся партизанский отряд фашисты с помощью провокатора обезглавили. Положение подпольщиков и людей, готовых уйти в партизаны, серьезно осложнилось. Даже не очень искушенным в тонкостях подпольной и партизанской борьбы людям стало очевидно: чем сильнее сопротивляться оккупантам, тем активнее, утонченнее и свирепее будут их попытки раскрыть, уничтожить или дезорганизовать сопротивляющихся. Помешать этому есть один надежный способ: парализовать действия вражеской агентуры. Но для этого необходимо ее раскрыть. Как?
— Все будем искать способы... Ищи и ты,— наставлял Татьяну Павел Гуков перед ее очередной вылазкой в Полоцк. — Ищи всеми доступными путями: наблюдай за всеми, кто кажется тебе подозрительным, знакомься с тем, кто не вызывает сомнений и может чем-то оказаться полезным, старайся знать как можно больше о событиях в городе. Только не забывай: конспирация и еще раз конспирация... У гитлеровцев профессиональные и отлично обученные разведка и контрразведка, у них опыт, мы только учимся. Пусть не обойдется без синяков. Только б не хуже.
Татьяна слушала Павла и размышляла: учиться... Пусть синяки... А что она знает о методах ведения разведки, о способах раскрытия вражеской агентуры, о приемах конспирации? Где ее учили этому? Кто? А кто научит теперь? Вот завтра опять идти в Полоцк... Окружающие знают, что она частенько наведывается туда. Есть ли гарантия, что ни у кого не возникнет вопроса: а зачем? Искать работу? Что-то менять? Продавать? Знают же, что по натуре она не коммерсантка, знают, что рискованно часто появляться в городе — пихнут в эшелон и увезут в Германию... А ходить надо... Попробуй придумать конспирацию... Впрочем, к чему все эти рассуждения, все равно она пойдет — и завтра, и через неделю, и еще, и еще... И будет рисковать, и радоваться, когда все обойдется благополучно. И снова рисковать... Война так зло и бесцеремонно вмешалась в судьбы людей, так крепко вцепилась в них своей железной рукой, что вырваться до победы нельзя, можно жить лишь осмыслив неотвратимость происшедшего и происходящего и делая упорно и мужественно то, что ты обязан делать по долгу гражданина и бойца... Татьяна старалась не думать о своей судьбе, а больше размышлять над судьбами других, над теми судьбами, что складывались еще трудней и еще сложней, чем ее, Татьянина судьба... У Парамонова, например...
Этого человека Таня заметила в здании тюрьмы, когда приходила туда, чтоб выяснить что-нибудь об арестованных родственниках и заодно попытаться нащупать какие-то возможности установить связь с заключенными, представлявшими интерес для подполья. Человек издали наблюдал за ней, и, судя по его взгляду, он видел ее уже не в первый раз и что-то знал о ней. Неужели агент СД? Она торопилась из тюрьмы, подгоняемая тревогой и плохо скрываемой растерянностью: а что если вновь провал и на этот раз из-за ее промахов?...
Когда она вновь появилась в Полоцке, то опять столкнулась с ним. Заметила, что он идет за ней.
— Не пугайтесь, пожалуйста, остановитесь, выслушайте меня.
Он обогнал ее на улице, где почти не было прохожих и, оглядевшись, прислонился к забору. Таня смотрела на него и никак не могла разглядеть его лица: глаза заслонила сиренево-серая пелена, сердце утонуло в каком-то холоде и перестало биться.
— Извините, но я вас не знаю...
А он, торопясь, сбиваясь, то ли боясь, что их увидят, то ли опасаясь, что она не дослушает его, уже рассказывал, что работает переводчиком в СД, что был на допросе ее брата, улик против него нет и его вот-вот должны отпустить, а сам он, Парамонов, лейтенант Красной Армии, попал в плен под Смоленском. Знание немецкого языка определило его в переводчики... Пусть она поверит ему и поможет уйти к партизанам, он не хочет служить врагам...
Таня и слышала и не слышала его скомканную скороговорку, ответила что-то вроде: а почему вы, собственно, ко мне насчет партизан?
— Если б я не знал, что вы можете мне помочь, я бы не ходил за вами... Я понимаю: вы опасаетесь провокации... Я докажу, что стою вашей помощи... Через два дня я приду сюда же, очень прошу — придите и вы...
Владимир Парамонов оказался своим человеком. Он помог как раз в том, над чем бились руководители подполья,— передал им список полоцких агентов СД, раскрыл их клички, назвал адреса, а впредь обещал снабжать сведениями не менее важными.
Татьяна торжествовала — сделано большущее дело. Пусть ей теперь прибавится хлопот, пусть опасность для нее возрастет многократно: ходить на встречи с Владимиром — риск огромный. Пусть! Зато как ценно иметь своего человека в стане врагов, да не где-нибудь — в СД. Таня готова хоть ежедневно появляться в Полоцке лишь бы получать от Парамонова сведения, так необходимые подполью.
И еще она радовалась тому, что вернулся к своим человек, с которым война пыталась поступить самым страшным образом: пыталась превратить его в изменника. Теперь он вернулся к своим, и Таня знала: что бы ни случилось, останется с ними навсегда. Хотя бы ценой жизни.
... Постепенно, маленькими и часто несладкими каплями собирала Таня Мариненко опыт настоящего разведчика. Иногда тяготилась, порой впадала в отчаяние, а часто ликовала и следом поражалась: оказывается, даже в войну человек может хоть не надолго, хоть с оглядкой, но прикоснуться к счастью.
Декабрьским утром по прокаленной морозом дороге Таня отправилась в Полоцк, чтоб отнести принятые накануне сводки Информбюро (она с братом слушали тайком спрятанный дома приемник), а потом взять у Володи Парамонова собранные сведения для подполья. В городе все обошлось без приключений. К концу дня она возвращалась обратно. В потертой хозяйственной сумке лежал кулек соли, завернутые в тряпочку иголки для швейной машины, несколько катушек ниток и кусок простого мыла с «начинкой» (запиской)—донесением Володи. У железнодорожного переезда возле Второй Боро-вухи толпился народ. Таня замедлила шаг, присмотрелась. Солдаты полевой жандармерии и какие-то гражданские останавливают прохожих, проверяют документы. Тут же стоит машина: в кузов сажают одного, другого... Нет, что-то не так. Вернуться? Заметят. Догонят... Идти на проверку? А если отберут «мыло»?... Решение приходит мгновенно. Татьяна приближается к жандармам и обращается к офицеру:
— Пан офицер, как мне пройти к майору фон Гофтен. Он меня ждет по очень важному делу. Мне объясняли в Полоцке, как его найти, но я не поняла как следует...
— Майор фон Гофтен, — офицер произносит фамилию майора и вытягивается, — айн момент, сейчас фрау проводят.
Он подзывает солдата, и тот ведет Таню к военному городку. Таня знала, где живет майор (ей приходилось интересоваться расквартированной тут воинской частью); она рассчитывала, что солдат доведет ее до дома майора и вернется, а из городка уж как-нибудь она выберется. Подошли к дому. Таня кивком головы показала солдату, что он может идти. Но он не уходил. Что же теперь? В дом? Она открыла дверь, шагнула через порог. Солдат повернулся и двинулся к воротам.
Вечером, уже вернувшись, Татьяна рассказывала Гукову:
— Я чуть не кинулась бежать, когда из боковой двери вышел верзила и шагнул навстречу. Мне сразу бросились в глаза его огромные волосатые ручищи... Он рявкнул: «О, симпатичная девушка!». А я выпалила: «Мне срочно нужен майор Гофтен, доложите ему, пожалуйста». Верзила перестал улыбаться и ответил, что, увы, не может выполнить мою просьбу — майор приедет не раньше, чем через час. «Не желает ли паненка провести это время со мной?» Я поблагодарила и сказала, что приду к майору ровно через час. И вышла. Не помню, как петляла между домов. Успокоилась только тогда, когда очутилась в лесу. И только тогда подумала: а хватило бы у меня выдержки и смекалки «сыграть сцену» с майором?... А вообще-то мне нынче здорово повезло!
Она громко засмеялась. Гуков улыбнулся, хотя перед этим намеревался отчитать ее за опасную импровизацию. Намеревался и раздумал. Она же молодец — вон уже сколько времени ходит на задания и ни единого срыва, почти профессионально. И считай, безо всякой школы. Молодец!
... В начале сорок второго года неожиданно был арестован Владимир Парамонов. Таня не боялась, так как была уверена, что он никого не выдаст немцам, но она переживала потому, что не сомневалась: враги не простят ему связи с подпольем, ему не уцелеть. Так и случилось. Владимира расстреляли. Было больно думать о его смерти. Молодой, способный, блестяще знавший немецкий язык, он мог бы стать дипломатом, или ученым, или журналистом, или педагогом... Тане казалось, что она может гордиться его подвигом. Боль утраты стихала, но не проходила.
А в апреле — мае на полоцкое подполье удары обрушились один за другим. Фашисты арестовали десятки людей, на которых пало хоть малейшее подозрение в сочувствии подполью, партизанам. Было ясно: оккупантов беспокоила активизация партизанских действий в районе Полоцка, а с прибытием туда спецгруппы Михаила Сидоровича Прудникова район превратился в настоящий участок фронта, где инициативой почти все время владели партизаны. А немцы дорожили Полоцком: тут железнодорожный узел, скрещение важных шоссейных дорог; тут переформировывались фронтовые части, стояли тылы... Вот почему они бросали в окрестные села и леса карательные экспедиции, пытаясь во что бы то ни стало уничтожить партизан, а в самом городе буквально выворачивали наизнанку каждого человека — задерживали, проверяли, следили.
Пришлось менять тактику. Приняли решение вывезти из города в леса по возможности больше людей, а в Полоцке оставить лишь наиболее опытных подпольщиков для сбора разведывательных сведений, для распространения агитационной литературы и для разложения вражеских войск. Нужен был человек, который бы постоянно связывал этих людей с партизанским командованием. Руководство назвало: Василек.
И прежде вылазки в Полоцк давались нелегко, теперь... попробуй проберись, если перекрыты все дороги, на каждом шагу заставы, патрули, только и слышишь: «Хальт! Документ!...» Может, стоит предложить командованию свернуть связь с городом — пока, до лучших времен. Лучшие времена... Татьяна улыбнулась своим мыслям: «Наивная ты, Мариненко! Когда настанут лучшие времена, твои усилия разведчицы-связной уже не будут так ценны; они нужны именно сейчас, когда обстановка накалена до предела, когда каждый день — бой, зримый или невидимый, когда решается судьба, быть может, самого трудного года самой трудной войны. Да и к тому же кто знает, когда они настанут, лучшие времена?...» И Таня надевала старенькое, с полинявшими полосками платье, покрывалась темной косынкой, брала в руки потертую хозяйственную сумку и отправлялась в город.
А бои, настоящие бои велись в то лето под Полоцком уже часто. В августе сорок второго карательный полк СС атаковал силы партизанской бригады в районе деревни Черное. Пробравшись в Полоцк, Таня получила сведения, касающиеся дальнейших планов развития карательной экспедиции. Оттуда она поспешила в отряд к Гукову — сведения нужно было передать немедленно.
Таня шла на звуки боя. Она хорошо знала дорогу в Черное, однако пошла не напрямик, чтоб не наткнуться на немецкие заставы, а окольными путями через лес. Шагала, вслушиваясь в перестрелку, которая то стихала, то окатывала окрестности сухим губительным ливнем.
Парень в синем френче, подпоясанном немецким ремнем, помог ей найти Гукова. Она передала ему зашифрованную записку и попросила разрешения остаться на позициях.
— Не выдумывай, — Гуков был возбужден и сердит, — неужели тебе нужно объяснять, что я не имею права рисковать твоей жизнью. Ты нужна в другом деле, а тут обойдемся без тебя. Ступай в Зеленку, а завтра попробуй снова наведаться в Полоцк, к тому же человеку. То, что он передаст, принесешь в отряд.
... Так ей и не пришлось испытать кипящую ярость открытого боя. И не довелось больше пробираться в Полоцк, а оттуда в отряд. В тот же день по доносу предателя ее вместе с четырнадцатилетним братом Лаврентием арестовали и с группой других арестованных пригнали в деревню Большие Жарцы.
Тут она держала последний бой с фашистами — короткий и беспощадный. Враги знали, что Татьяна Мариненко связана с партизанами, что в отряде ее другой брат — Каллистрат. Однако они рассчитывали узнать больше. «Кто вожаки партизан?», «Кто добывает сведения в Полоцке?», «Где партизанские базы?», «Фамилии связных в окрестных деревнях?...» Обещали жизнь, сулили огромную сумму немецких марок, даже орденом третьего рейха соблазняли — только ответь на вопросы. Таня не ответила. Ее пытали, истязали и вновь предлагали жизнь, деньги, орден третьего рейха... И снова истязали. И, не услыхав ничего, кроме проклятий, изувеченную, полумертвую, вместе с братишкой расстреляли.
Татьяна Мариненко учительствовала совсем мало. Она успела отдать школе лишь крохотную долю того, что могла и мечтала отдать. Она погибла бойцом, но навсегда осталась учительницей. Учительницей в Великой Школе жизни. У нее учатся. Учатся быть верным Родине и не дрогнуть в трудный для нее час.

Автор: А. ЩЕРБАКОВ

Героини. Вып. I. (Очерки о женщинах — Героях Советского Союза). М., Политиздат, 1969.
Вернуться к началу
ПартизанЪ
Гость

   




СообщениеДобавлено: Пн Фев 03, 2014 6:13     Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Барамзина Татьяна

Добавлено: 2013.07.24
Просмотров: 75

Воинский эшелон из нескольких красных теплушек и длинной вереницы платформ, загруженных военной техникой, почти безостановочно шел на запад. Мелькали маленькие полустанки, заснеженные поля, в белом наряде леса и перелески. На стыках рельсов ритмично отстукивали привычную дробь колеса.
В одной из теплушек вокруг жарко растопленной «буржуйки» стайкой сидела группа девушек в военных шинелях и шапках-ушанках. Они ехали на фронт после окончания Центральной снайперской школы ЦК комсомола, и теперь каждой хотелось представить, как их встретит передовая, какая она эта передовая. В школе им много говорили об этом, но так это же в школе. А на самом деле, может, будет совсем по-другому.
В чуть приоткрытую дверь теплушки весело заглядывало апрельское солнце, еще по-зимнему холодное в этих местах. Ближе всех к двери сидела живая, подвижная девушка, с лихо выбивавшейся из-под солдатской шапки прядью волос — Таня Барамзина. Она ловким движением прикрыла дверь теплушки и, подсаживаясь поближе к печурке, со вздохом сказала:
— Эх, девчонки! Страшно, наверное, там, на фронте, будет?!
Подружки, сами много думавшие об этом, молчали. А Таня не отставала:
— Ну, чего же вы молчите?
— А что говорить? Вот приедем на место — увидим! — отвечали девчата.
Кто-то запел песню:
Пусть ярость благородная Вскипает, как волна. Идет война народная — Священная война!
Запев получился недружный. Таня почему-то про себя повторила слова подруг: «Приедем на фронт — увидим» — и посмотрела на девушек. Они были задумчивы и сосредоточенны. Видно, уезжая далеко от родных мест, каждая думала о своем: о доме, о близких, товарищах, о внезапно нарушенных войной планах. Захотелось подумать об этом и Тане...
У нее, как и у многих ее сверстников, тоже были свои светлые мечты, свои планы в жизни. До войны она окончила семилетку, потом педагогическое училище. Став учительницей начальной школы, Таня понастоящему узнала радость труда.
Воспитывать молодое поколение, будущих строителей коммунизма — это ли не самое большое счастье в жизни! Это хорошо понимала Таня и все острее ощущала внутреннюю потребность — как можно больше накопить знаний и передавать их своим воспитанникам. Эта мысль привела ее к решению получить высшее педагогическое образование. В 1940 году она поступила в Пермский государственный университет.
Но война в самом начале оборвала эти светлые мечты. Конечно, Таня понимала, что война, какой бы она жестокой ни была, не могла приостановить жизнь огромной страны. Работали фабрики и заводы, кипела неугомонная жизнь на колхозных и совхозных полях, были открыты двери учебных заведений. Нужны были люди, специалисты всех профессий. А значит, и она, студентка Барамзина, была тоже у дела...
Но тревожные вести с фронтов не давали покоя. Все чаще Таня задавала себе вопрос: а может быть, я, молодая девушка, сейчас больше нужна там, на фронте, где решается судьба Родины? Пермь была глубоким тылом, и Таня, приехавшая сюда учиться из Удмуртии, часто выходила на железнодорожную станцию. С грустью она встречала и провожала прибывавшие эшелоны с эвакуированными людьми, техникой, промышленным оборудованием. Проходили эшелоны с ранеными. Фронтовики рассказывали об ужасах войны, о зверствах немецко-фашистских захватчиков, о страданиях советских людей.
И Таня решила идти на фронт. Ей хотелось во что бы то ни стало внести свой вклад в разгром врага. И вот теперь с группой подружек, с которыми уже три месяца делила трудности нелегкой солдатской жизни в снайперской школе, она едет на 3-й Белорусский фронт. Далеко позади остались родной город Глазов, родительский дом, старушка мать, братья и сестренки. Там же остались ее беззаботное детство и юность. А впереди — фронт!
Фронтовая обстановка с первых дней показалась Тане не такой, какой представляла она ее в снайперской школе. Таню направили в одну из рот 3-го стрелкового батальона 252-го стрелкового полка и, как выразился командир, «прикрепили на выучку» к обстрелянному снайперу. Она научилась искусству маскировки, познакомилась с тактикой и повадками врага. За несколько дней боевой учебы непосредственно на переднем крае Таня даже успела уложить трех гитлеровцев.
— Теперь тебе можно и самостоятельное задание доверить, — сказал Тане опытный снайпер.
Весна в Белорусских лесах не очень балует хорошей погодой. Да и места, где проходила линия фронта, были сырые, болотистые. Таня рано утром уходила на задание. За передний край приходилось выползать осторожно, нередко преодолевать заболоченные участки, а затем целыми днями неподвижно лежать в мокрой одежду, чтобы выследить врага и сразить его.
Однажды, находясь на задании, Таня заметила, как от небольшой речушки по кустарнику осторожно продвигались два гитлеровца с ведрами в руках. Таня догадалась: видно, за водой приходили к реке. «Но почему же раньше здесь не замечала этого? Ведь уже третий день тут лежу, а не замечала...»
Но, когда Таня взяла на прицел и уложила впереди идущего, второй шарахнулся вправо и тут же исчез за небольшим холмом. Только теперь поняла Барамзина что к чему: раньше немцы ходили к реке и возвращались обратно, обходя холм, который и скрывал их от глаз снайпера. Потом, очевидно убедившись, что на этом участке спокойно, решили не делать крюк вокруг холма, а идти напрямую...
«Вот и попытали счастья! — удовлетворенно подумала Таня. — Еще одного недосчитались!» Но девушка тут же упрекнула себя в ошибке: значит, не там, где надо, выбрала позицию, плохо изучила местность. Надо было правее, чтобы обзор больший был...
Только она об этом подумала, как со стороны противника раздался гулкий минометный выстрел, потом еще и еще. Мины одна за другой стали ложиться в кустарнике. «Засекли, сволочи! — подумала Таня. — Наверное, тот фриц, которого не успела ухлопать, навел...»
Минометный огонь все усиливался. Правда, разрывы ложились далеко от Таниной позиции, но от этого было не легче. Надо теперь лежать без движения. А сколько придется так пролежать? Все равно сколько! Пошевелись — и немедленно попадешь в поле зрения либо вражеского наблюдателя, либо снайпера. А тут еще противник открыл сильный огонь из пулеметов и автоматов. Пули свистели над головой, срезая верхушки кустарника. Таня впервые попала в такую обстановку, и ей стало немного страшно. Но она твердо помнила снайперскую заповедь: терпение и еще раз терпение, главное — не выдать себя!
Выручили наши артиллеристы и минометчики. Они обрушили сильный огонь по пулеметным точкам и минометам врага и заставили их замолчать. Но Тане все равно нельзя было шевелиться. Так она пролежала час, второй, третий. Все тело продрогло, руки и ноги закоченели, звенело в ушах, и нестерпимо хотелось есть.
Наступал вечер, стал накрапывать дождь, который вскоре превратился в сплошной ливень, в трех шагах ничего не было видно. Только теперь Таня ползком направилась к своим окопам.
Мокрая и уставшая предстала она перед командиром, доложила обстановку и сказала, что назавтра придется перенести огневую позицию ближе к тому месту, где немцы ходили к ручью за водой.
— Ни в коем случае! — возразил командир.— Теперь несколько дней вам там делать нечего. Немцы каждый квадратный метр будут просматривать.
Подберем другой объект. А сейчас идите ужинать и отдыхайте...
Другой объект подобрали только дней через пять. Все это время Таня очень плохо себя чувствовала, так как сильно простыла. Но зато на этот раз объект оказался довольно удачным.
Едва занялась заря, Таня уже была за передним краем. Впереди она увидела серебристый изгиб реки. На той стороне были позиции противника. Берега реки в этом месте были крутые, почти отвесные. Над водой нависали ветви деревьев в густой листве.
«Как красиво!» — подумала Таня и вспомнила родную речку Чепцу. Вспомнился покойный отец, с которым она часто уходила на ночную рыбалку, а по утрам любовалась красотами реки...
Вдруг она услышала тихий всплеск воды. В том месте, где начинался изгиб реки и берега были высокими, по воде скользил небольшой плот. Таня разглядела на плоте пятерых солдат противника.
«Не допущу, чтобы скрылись за изгибом! — подумала девушка, и сердце ее часто заколотилось. — Спокойно, спокойно...»
Она поймала в оптический прицел одного гитлеровца, который шестом подгонял плот. Раздался выстрел, и фашист кувыркнулся в воду. Плот закружило на воде. Это было кстати. Следующими выстрелами Таня сразила еще двух гитлеровцев. Оставшиеся в живых два солдата бросились к воде. Один зацепился за что-то шинелью, и, пока пытался освободиться, Таня успела подстрелить его. Зато пятому фашисту удалось скрыться под водой.
«В шинели долго под водой не просидишь!» — подумала Таня, не сводя глаз с реки. И действительно, вскоре над водой показалась голова врага. Таня прицелилась, но — что такое? — в оптическом прицеле вместо головы человека она увидала какое-то мутное расплывчатое пятно. И все-таки выстрелила. Потом зажмурила глаза, оторвалась от прицела и снова открыла глаза. Впереди ясно увидела, как гитлеровец быстро карабкался на отвесный берег.
— Еще, чего доброго, улизнет! — прошептала Таня и тут же нажала на спусковой крючок. Фашист скатился в воду.
«Что же это у меня со зрением? — в испуге подумала девушка. — Или просто показалось...»
Таня внимательно осмотрела оптический прицел. Он был в порядке. Но ни в тот день, ни на следующий она никому не сказала о случившемся. Через некоторое время опять произошел такой случай. Врачи осмотрели ее и запретили заниматься снайперским делом.
— Нельзя перенапрягать глаза, иначе можно совсем ослепнуть, — сделали они вывод.
— Что же будем делать, Барамзина? Прощай фронт — лечиться надо! — сказал командир, огорченный, пожалуй, не меньше девушки.
Таня и сама понимала — какой из нее снайпер со слабым зрением, но попросила командира:
— Оставьте на любой должности. Хочу продолжать бороться с врагом. Я могу быть связисткой...
Командир поблагодарил мужественную патриотку и согласился.
Так снайпер Барамзина стала связисткой. И эту опасную работу Таня выполняла честно, проявляя мужество и отвагу.
В мае 1944 года гитлеровцы контратаковали наши части. На участок, обороняемый 3-м батальоном, следовали один за другим сильные артиллерийско-минометные налеты. Таня Барамзина в этот день обеспечивала телефонную связь командного пункта батальона с подразделениями.
Линия связи то и дело рвалась. Под сильным огнем, рискуя жизнью, Таня быстро исправляла повреждения. Смелая и подвижная, с автоматом и телефонным аппаратом за плечами, она появлялась то в одном, то в другом месте и устраняла порывы. Вначале считала, сколько исправила повреждений — пять, десять, двенадцать... А потом и счет потеряла. Устранив очередной порыв линии, возвращалась на командный пункт.
Во второй половине дня она уже почти подошла к блиндажу, но решила включиться еще раз в линию — не случилось ли чего? Так и есть, новый порыв! Не выпуская из рук провод, Барамзина бросилась искать повреждение. Когда отошла уже довольно далеко, справа послышались автоматные очереди, пули зажужжали над головой.
«Немцы! — мелькнула мысль. — Обошли с тыла!»
Не мешкая, Таня со всех ног бросилась к командному пункту, чтобы предупредить командира.
— Немцы обходят с тыла! — крикнула она, открывая дверь блиндажа.
Все, кто был в блиндаже, выскочили наружу, бросились навстречу врагу. Рядом с Таней бежал командир батальона, увлекая за собой подчиненных. Вдруг он упал как подкошенный. Таня подбежала к нему, перевернула на спину: командир был мертв. Тогда Барамзина встала во весь рост, подняла высоко над головой гранату и с криком «За мной! Бей фашистов!» бросилась вперед.
Бойцы устремились за Таней. Разгорелась рукопашная схватка. Враг был смят...
Вскоре после этого батальону предстояло принять участие в десантной операции по уничтожению окруженной группировки противника. Офицер связи подошел к Тане и сказал:
— Может, останешься пока здесь? Будет очень трудно и опасно.
Но Барамзина не отстала от своих боевых друзей. Она была готова к выполнению любой боевой задачи.
На рассвете 5 июня 1944 года мощные транспортные самолеты доставили бойцов батальона в указанный район. Командир сразу же выделил разведчиков, которые тщательно проверили близлежащий лес, проселочные дороги, уничтожили патрулей, охранявших дорогу, подорвали склад с боеприпасами.
Утром батальон выступил. Вскоре разведка донесла: впереди, около леса, обнаружена большая группа отступающих гитлеровцев. Обстановка сложилась такая, что надо было вступать в бой.
Таня шла со снайперской винтовкой в первых рядах наших бойцов. Гитлеровцы сопротивлялись ожесточенно. Они бросались в контратаки, но, встречая сильный пулеметный и автоматный огонь, откатывались назад, неся большие потери.
Метко разила фашистов Таня из своей снайперской винтовки. Воины батальона уже заняли несколько вражеских блиндажей. В одном из них разместили тяжело раненных бойцов и командиров. Санитаров не хватало. Тогда командир приказал Тане включиться в эту работу.
Перевязывая раненых, девушка не заметила, как к блиндажу подобралась группа фашистов. Увидев их, она стала стрелять из снайперской винтовки, а когда кончились патроны, подобрала чей-то автомат, несколько гранат и продолжала уничтожать врагов, защищая раненых товарищей.
Но силы были слишком не равны. А гитлеровцы все настойчивее осаждали блиндаж. Когда у Барамзиной кончились патроны, немцы ее схватили, стали пытать. Им надо было знать, как попали сюда русские и сколько их: полк, дивизия?
Но фашистам ничего не удалось выпытать у славной советской патриотки.
После боя наши воины нашли в блиндаже изуродованное Танино тело. После страшных пыток фашисты расстреляли ее из противотанкового ружья. Воины батальона поклялись над могилой Тани отомстить фашистам за ее мученическую смерть.
Указом Президиума Верховного Совета СССР в марте 1945 года славной дочери советского народа Татьяне Николаевне Барамзиной посмертно присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

Автор: И. КРЮКОВ

Героини. Вып. I. (Очерки о женщинах — Героях Советского Союза). М., Политиздат, 1969.
Вернуться к началу
ПартизанЪ
Гость

   




СообщениеДобавлено: Пн Фев 03, 2014 6:13     Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Масловская Анна Ивановна

Добавлено: 2013.07.24
Просмотров: 98

В жизни каждого бывают даты, которые запоминаются навсегда. Для Анны Ивановны Масловской такой датой стало 6 августа 1941 года.
В тот день ее родной город Поставы — районный центр Вилейской (ныне Витебской) области — казался вымершим. На улицах — ни души. Только на перекрестках прохаживались солдаты, одетые в эсэсовскую форму.
В одном из городских зданий группенфюрер фон Цуг собрал своих офицеров. Он сообщил о создании учебного центра формирующихся частей СС. Для этой цели выбрали Поставы.
— За этот город можно не беспокоиться, — заявил фон Цуг. — Тут есть и порядок, и полная покорность населения.
Говоря такое, эсэсовский генерал наверняка бы поперхнулся, если бы узнал, что именно в этот день и в этот же час в Поставах происходило еще и другое собрание.
На окраине, в маленьком доме рабочего-коммуниста Дмитрия Волостного, собралась группа парней и девушек. Здесь их встретила Аня Масловская, бывшая наборщица районной типографии. Ей, члену райкома комсомола, было поручено провести первое подпольное собрание молодых патриотов.
Вопрос был один: как бороться с врагом. Толя Вит-ковский, парень смелый, горячий, предложил уйти всем в лес, к партизанам. За это же высказалась и его сестра, Нина, и Маша Пронько. Но вот слово взял коммунист Волостной.
— В городе, — сказал он, — тоже нужны верные люди. Мы должны знать о каждом шаге фашистов.
Эта мысль и легла в основу решения, принятого собранием. Так в «спокойных и покорных» Поставах родилась подпольная комсомольская организация. Секретарем избрали Аню Масловскую.
Сразу же распределили и обязанности. Одни взялись собрать оружие, другие — наладить прием радиопередач из Москвы, третьи — распространять в городе листовки. Листовки? А как их писать? На машинке?
— Хорошо бы их печатать, — заметил Волостной. — Так будет посолиднее, убедительнее... Только вот где шрифт достать? В типографии фашисты хозяйничают. Туда не проберешься.
— А я проберусь, — сказала Аня. — Мне там все ходы знакомы.
— Что ж, попробуй, — согласился Волостной. — Но будь поаккуратнее. Тебе ведь еще одно дело предстоит.
Об этом деле Ане сообщил Антон Мазырко, секретарь подпольной парторганизации. Девушка должна была устроиться в швейную мастерскую, обслуживавшую эсэсовцев, и собирать сведения о противнике.
— Предупреждаю: будет очень трудно, — сказал Мазырко Ане. — Но я верю, что ты с этим справишься. Да и боевой опыт у тебя уже есть.
«Опыт. Преувеличивает партийный секретарь», — подумала Масловская. Какой у нее может быть опыт? Хотя верно и то, что уже в первые дни войны ей довелось испытать многое.
... К Поставам враг подошел быстро, еще в конце июня. Город уже опустел, когда с аэродрома, расположенного по соседству, привезли группу раненых летчиков. Сопровождать их в тыл взялась Аня Масловская. С последним поездом повезла она этих людей на восток. В эти дни девушка была и начальником санотряда, и медсестрой.
В дороге случалось всякое. Несколько раз поезд бомбили и обстреливали. Но самым страшным была постоянная угроза окружения. Где бы состав ни останавливался, Аня находила лишь группы бойцов, прикрывавших отход частей.
Под Витебском поезд снова остановился. Дальше пути не было, его разрушила вражеская авиация. Пришлось выгрузить раненых на глухом полустанке. И тут наконец Ане повезло. Она встретила командиров-танкистов, и они помогли устроить летчиков в медсанбат. Самой же Ане предложили остаться в танковой части санитаркой. Девушка, возможно, согласилась бы, но в штабе она встретила партийных работников из своего района, формировавших партизанский отряд. Они хорошо знали Масловскую и потому предложили ей вернуться в Поставы, связаться с оставшимися там комсомольцами и создать подпольную организацию.
Нелегко Ане было пробираться на территорию, захваченную врагом, пройти через села, где в любую минуту ее мог остановить патруль. Еще труднее было в самих Поставах, где Масловскую знали многие. И все же задание старших товарищей-коммунистов она выполнила: комсомольская организация в городе была создана!
И вот теперь новое задание.
В швейную мастерскую Аня устроилась быстро — помог Дмитрий Волостной, уже работавший истопником в казармах, занятых эсэсовцами. Первое время девушка лишь осваивалась с обстановкой, приглядывалась к людям, окружавшим ее. Потом взялась за настоящее дело. Ночью Ане и Толе Витковскому удалось пробраться в типографию и под носом у часового, дремавшего на крыльце, вынести шрифт. Оборудовав подпольную типографию, Аня взялась за привычную работу: набирала и верстала листовки, сама же и печатала их.
А утром Аня приходила в мастерскую и снова становилась тихой, безропотной работницей. Но слух ее чутко ловил каждое слово, сказанное эсэсовцами и полицаями. Так она узнала, что фашисты задумали уничтожить все еврейское население, согнанное ими в гетто. Благодаря этому комсомольцы-подпольщики вовремя приняли меры для спасения сотен людей. Устроив подкоп, они помогли бежать из гетто многим узникам и привели их в Козянский лес, где к тому времени уже действовал партизанский отряд.
В той же швейной мастерской Аня узнала и о подготовке карательных экспедиций против партизан. Понятно, что об этом партизаны были своевременно предупреждены.
Прошло несколько месяцев. Гитлеровцы уже привыкли видеть в своей швейной мастерской тихую и пугливую девушку-белоруску. Масловская не вызывала у них подозрений.
Однажды Ане устроили встречу с представителем командования партизанской бригады. Ей, бесстрашной подпольщице, доверили еще одно задание, опаснее всех прежних.
Еще в начале 1942 года гитлеровцы, потерпев поражение под Москвой, вынуждены были отправить на фронт многие части, предназначавшиеся для несения службы в тылу. Но ведь и тыл у них был тоже непрочен: партизанская война разгоралась день ото дня. Для борьбы с партизанами фашисты пытались сформировать части из жителей оккупированной территории, главным образом из уроженцев западных районов Украины и Белоруссии. Среди тех, кто пошел на службу к захватчикам, было немало предателей и просто уголовных преступников. Но были в этих частях и другие люди, обманутые фашистской пропагандой, запуганные и деморализованные. Вот среди них Ане и поручили вести агитационную работу.
Это было очень рискованное дело. Требовалось постоянно быть начеку. Одно неосторожное слово, один неверный шаг — и девушка могла очутиться в гестаповском застенке. Однако Ане с помощью Андрея Прокопца, своего давнего товарища, специально по ее заданию пошедшего «служить» к эсэсовцам, удалось установить связь с несколькими парнями, обманутыми врагом. Девушка рассказывала им об истинном положении на фронте, о победах Советской Армии под Москвой.
Встречи с Аней, ее откровенные беседы на многое открыли глаза людям, заставили их крепко задуматься о своей судьбе. И они, эти люди, нашли правильный путь: под руководством Масловской создали в своей части подпольную организацию.
Нет, Аня рисковала жизнью не напрасно. Подпольная организация среди тех, кого гитлеровцы готовили в каратели, росла и крепла. На повестку дня встал вопрос о восстании. Надо было только назначить день.
И вдруг в швейную мастерскую заявился сам фон Цуг. Он приказал не позднее 15 мая сшить ему походное обмундирование. Вскоре такие же заказы сделали многие офицеры. Аня насторожилась: гитлеровцы что-то задумали. Возможно, что они решили отправить всех завербованных в части РОА на фронт.
Своими тревогами девушка поделилась с солдатами-подпольщиками. А те ей сообщили и другую важную новость: гитлеровское командование наконец решилось полностью снабдить их часть оружием и боеприпасами.
Срок восстания был определен. И 14 мая в городе вспыхнула перестрелка. Солдаты из части РОА перебили офицеров и покинули казармы. Большую группу восставших Масловская привела в лес, к партизанам. И вскоре эти люди стали полноправными бойцами.
А сама Аня? Ей, конечно, нельзя уже было возвращаться в Поставы. Командование партизанской бригады назначило ее комиссаром молодежного отряда имени А. Пархоменко.
Для девушки началась новая жизнь, лесная, партизанская. Аня участвовала во многих боях и операциях. И всегда действовала смело, решительно, находчиво, как и подобает комиссару.
Особенно запомнился Ане налет на гарнизон в селе Полесье, где фашисты создали склад оружия и снаряжения, подготовили базу для карательных экспедиций.
Прежде чем начать бой, Масловская отправилась на разведку. Переодетая в платье крестьянки, обошла она все село. Фашисты расположились в школе, превращенной в казарму. Вокруг этого здания были вырыты траншеи. Они пустовали. Но зато в дзоте, преграждавшем самый удобный подход к казарме, безотлучно находились пулеметчики.
Ночью партизаны начали выдвигаться к селу. Однако пулеметчики, дежурившие в дзоте, услышали шорох в кустах и открыли огонь. Надо было действовать без промедления. Иначе операция могла сорваться. Аня подбежала к дзоту и метнула в амбразуру гранаты. «Карманная артиллерия» сработала отлично: гитлеровцев сразила, а пулемет пощадила. Перезарядив его, девушка открыла огонь и по казарме, из которой отстреливались фашисты.
Смелые и умелые действия комиссара обеспечили отряду успех. Вражеский гарнизон был полностью разгромлен. Партизаны захватили богатые трофеи, в том числе и ящики с минами.
Мины... Они очень пригодились партизанам. Летом 1943 года советские войска перешли в наступление. Гитлеровцам пришлось бросать на фронт все новые и новые дивизии. По железным дорогам Белоруссии днем и ночью шли вражеские эшелоны. И тогда Центральный Комитет нашей партии поставил перед партизанами задачу: нарушать коммуникации противника. Во всех отрядах были созданы группы подрывников. Одну из таких групп возглавила Аня Масловская.
Впервые массовые диверсии на железных дорогах, названные потом «рельсовой войной», были совершены в ночь на 3 августа. Тысячи белорусских партизан участвовали в этих операциях. И сотни эшелонов с техникой врага летели под откос.
Движение на железных дорогах было парализовано. А когда гитлеровцам наконец удалось его восстановить, партизаны в сентябре провели второй, еще более крупный тур «рельсовой войны».
Выполнила свою задачу и группа, возглавляемая Масловской. Правда, поначалу ей не всегда сопутствовал успех. Фашисты были крайне осторожны: прежде чем отправить эшелон, посылали на линию дрезины с минерами. А те, случалось, быстро находили и обезвреживали мины, установленные партизанами.
Чтобы подобных просчетов не было, подрывники избрали другой способ действий. Он был сопряжен с большим риском, но зато позволял бить врага наверняка. И тут комиссар Масловская первой подала пример.
... Лес, росший у железной дороги, фашисты вырубили. Ане, еще с ночи укрывшейся в мелком кустарнике, нельзя было даже пошевельнуться. Время тянулось ужасно медленно. Эшелона с солдатами и техникой все не было. Может быть, разведчики ошиблись? Но что это за легкий стук? Дрезина... На ней автоматчики и минеры проверяют путь, осматривают местность.
Дрезина удалилась. Вскоре вдали показался поезд. Он мчался на всех парах. Это хорошо: затормозить не успеет. Аня вся напряглась, словно перед решающим ров, двести, сто... Пора! Она единым духом взбежала на насыпь, поставила на рельсы мину и скорее обратно, подальше от линии. А позади уже грохотал взрыв. Паровоз валился набок, громоздились вагоны и платформы.
Таким вот способом, дерзким, требующим огромной выдержки и отваги, Аня пустила под откос три вражеских эшелона.
Немало еще боевых дел совершили комиссар Масловская и ее товарищи. Гитлеровцы не раз пытались окружить и уничтожить отряд имени Пархоменко. Но эти попытки не удались.
В один из ясных летних дней 1944 года партизаны готовились к очередной операции. Вдруг дозорные передали, что дорога, примыкающая к лесу, запружена вражеской мотопехотой и обозами. С группой бойцов Аня пошла на разведку. Когда добрались до опушки, дорога была пуста. Партизаны уже собрались было вернуться в свой лагерь, как с востока донесся рокот моторов.
Шли танки. Но не такие, какие партизаны привыкли видеть у врага. Аня взглянула на башню головной машины, и сердце ее забилось учащенно от радости: на броне крупными буквами было начертано: «ЗА СОВЕТСКУЮ РОДИНУ!»
Родина высоко оценила отвагу и мужество своей верной дочери. Вскоре после освобождения от захватчиков Поставского района Вилейской области Анну Ивановну Масловскую вызвали в Москву, в Кремль. И там 29 сентября 1944 года — и этот день она не забудет никогда! — ей вручили орден Ленина и Золотую Звезду Героя Советского Союза.

Автор: Э. РОЗОВСКИЙ

Героини. Вып. I. (Очерки о женщинах — Героях Советского Союза). М., Политиздат, 1969.
Вернуться к началу
ПартизанЪ
Гость

   




СообщениеДобавлено: Пн Фев 03, 2014 6:14     Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Лисицына Анна и Мелентьева Марийка

Добавлено: 2013.07.24
Просмотров: 77

I
На третий день своего пути по лесу они дошли до родника, пробивавшегося, казалось, из-под самых корней старой ветвистой березы.
— Здесь было условлено, в дупле, — сказала Аня и подошла к дереву.
Марийка стояла рядом, не сводя своих голубых глаз с подруги.
Аня вытащила из дупла сложенную, как конверт, бересту и развернула ее. Внутри лежала записка. Обе головы— Анина, с гладкими, тонкими косичками, которые так смешно подпрыгивали, когда она играла в волейбол, и Марийкина, тоже светлая, но с подстриженными, вьющимися, точно всегда взлохмаченными волосами, — склонились над запиской...
— Вот тебе и раз! — опечалилась Аня, прочитав две лаконичные строки.
Сказала она это по-вепсски, но Марийка поняла ее разочарование. В записке были только две фразы: «Нас здесь нет. Дома вас ждут».
Фраза эта означала, что партизанский отряд Ивана Власовича, который посылал девушек в длительную разведку в родное село Ани — Шелтозеро, оккупированное белофиннами, ушел в другие места. Это означало еще я то, что, если девушкам удалось получить важные сведения, они должны немедля доставить их через линию фронта к своим.
А сведения действительно были очень важные. Аня и Марийка шли, радуясь тому, что они смогут на карте точно указать места, где расставлены орудия неприятельских гарнизонов в окрестных деревнях и их численность. Они поименно знали также и всех предателей в районе и могли рассказать партизанам о тех жестокостях, которые в своем неистовстве совершали белофинны. И наконец, они несли подлинные документы финской администрации и командования. Каждый день «командировки», длившейся почти месяц, каждый час ее, каждая минута угрожали девушкам смертью...
И вот теперь, после трех дней ходьбы по лесу, без еды, с одним только маленьким пистолетом, они стояли у старой березы и перечитывали записку, предписывавшую им дальнейший одинокий путь. Отсюда, из глубокого финского тыла, до линии фронта по прямой было восемьдесят километров.
— Ну что ж, пойдем, — сказала Аня и посмотрела на циферблат финского компаса, прилаженного, как часы, на правой руке.
— Пойдем, — повторила Марийка, — пусть Иван Власович не пожалеет, что отправил нас.
Иван Власович был учителем в той школе, в которой до войны училась Аня. Еще совсем недавно ему и в голову не могло прийти, что он будет командовать партизанским отрядом, а его бывшая ученица придет в отряд как рядовой боец.
— Так я на вас рассчитываю, — сказал он, беседуя с девушками перед тем, как они отправились в «командировку».— Помните партизанскую присягу? — И сердце его сжалось, когда он вдруг подумал о том, что грозит им, если они попадут в руки врага... Немного помолчав, Иван Власович вдруг строго спросил у Ани:
— Лисицына, можно ли тебе доверить такое дело? Дисциплина у тебя в школе хромала, к тому же ты никогда не сознавалась, когда не знала урока. Помнишь, я как-то спросил у тебя, где находится Красное море, а ты ответила: «У нас в Карелии. Раньше оно называлось Белым, а после революции его переименовали»? — Иван Власович улыбнулся.
Марийка прыснула со смеху, а Аня покраснела.
— Так ведь то когда было? А теперь я взрослая — через неделю восемнадцать лет стукнет...
После этого разговора прошло уже больше месяца. И сейчас, возвращаясь обратно, Ане было приятно думать, что Иван Власович будет доволен их работой.
«Я расскажу ему про нашу школу», — думала она, отмахиваясь от надоедливых комаров.
В ту школу, где совсем еще недавно училась Аня, сейчас прислали учителя из Финляндии. Учитель этот бьет детей линейкой по рукам и по ушам. Он избил Володьку Полубелова, который всего на два класса был моложе Ани, за то, что тот ответил ему на какой-то вопрос по-вепсски.
— Про племя вепсов, — говорил еще в школе Иван Власович, — наверно, мало кто знает, и от каждого из нас зависит прославить его на весь мир...
II
Они шли целый день без отдыха, на ходу грызли хрустящие на зубах сухари, которые казались им самым изысканным яством.
Вокруг стоял пестрый карельский лес. Ровная гладь тихих прозрачных озер у берегов покрыта была золотым ковром листьев, опавших с берез. Осины трепетали всем своим разноцветным оперением при малейшем дуновении ветерка. Шли они всю ночь и только перед рассветом часа на два забылись неуютным лесным сном. Спали полусидя, прислонившись спинами друг к другу, чтобы было теплее, потому что при таком сне раньше всего холодеет спина.
Утром траву покрыл иней. Девушки пошли дальше. Они радовались, что все было спокойно и никто не пересек их пути. Над лесом стоял зыбкий утренний туман. Подруги пробирались, видя перед собой всего на несколько шагов.
Солнце было уже высоко, когда туман разорвался, и Аня вдруг увидела, что они идут по совсем черной земле. Земля и стволы сосен были совершенно черные, и только хвоя — оранжевая, цвета апельсиновой корки.
Это был тот самый лес, который в июле подожгли партизаны, чтобы выгнать белофиннов на дорогу. Всего в нескольких шагах от девушек быстро прошла, раздвигая кусты, лосиха с двумя телятами...
— Жаль, ружья нет!
— Все равно нельзя стрелять, — отозвалась Аня, но при мысли о жареном мясе у нее засосало под ложечкой.
Потом земля стала мягкой. Следы наливались водой.
Аня остановилась у ели перемотать портянки и вдруг услышала всплеск и легкий вскрик. Она быстро сунула ногу в тяжелый яловый сапог и поспешила вперед, к подруге, перескакивая с кочки на кочку, прошла метров тридцать и остановилась. Шагах в десяти перед ней в трясине барахталась Марийка. С каждой минутой она погружалась все глубже и глубже. Аня растерянно оглянулась, не зная в первый момент, что же делать, чем помочь. Увидев Аню, Марийка поднесла к шее руку и стала развязывать шнурок, на котором был кисет с бумагами, добытыми в финском штабе.
«Аня их доставит», — подумала Марийка.
Невдалеке стояло сухое, тонкое мертвое деревцо.
Аня, не разбирая дороги, скользя по мшистым кочкам, падая и снова поднимаясь, подбежала к деревцу. Сухое, оно легко поддалось ее усилиям. Она подтащила легкий ствол к тому месту, где была ее подруга. Трясина доходила Марийке уже чуть ли не до груди. Аня протянула ей деревцо. Марийка не могла до него дотянуться. Аня подтолкнула деревцо вперед.
— Клади его поперек! — закричала она.
— Тише ты! — негромко отозвалась Марийка и дотянулась наконец до сучковатого ствола. Упершись грудью в него, она подтянулась на руках и, уже совсем изнеможенная, выбралась из трясины. Когда Аня увидела, что подруга в безопасности, она сразу как-то неожиданно ослабела и, чтобы не упасть, прислонилась к колючему можжевеловому кусту.
Марийка, выйдя на сухое место, выжала юбку, и девушки двинулись дальше в путь.
— Это я в кино видела, как человек из болота спасся. Доску поперек себя положил, оперся на нее и выполз, — говорила Аня, останавливаясь около брусничной россыпи. — Вот так и я с тобой сделала, — продолжала она, опрокидывая в рот полную ладонь вкусных, чуть горьковатых ягод.
— А ты так ловко с елкой управилась, — сказала Марийка, — как настоящий лесоруб. Ты кем собираешься быть? — спросила она вдруг и сама удивилась, что, познакомившись и подружившись в отряде, они об этом до сих пор не разговаривали.
— Я очень платья разные люблю, материи цветные. Хочу после войны в текстильный институт пойти, по окраске материй работать. А ты?
— Я? Я в позапрошлом году летчицей собиралась быть. Даже с парашютом прыгала. Потом решила, что буду морским капитаном... Но началась война. Мне еще два класса оставалось... Мы в Пряже жили... Я сначала хотела вместе с другими эвакуироваться, чтобы продолжать учиться. Но знаешь, в июле ребятишки играли на улице, копались в пыли — и вдруг налетели финские самолеты... Что тут было!... Они из пулеметов расстреливали детишек. Соседскую девочку — шестилетнюю — убили. Я ее на руках в комнату внесла. Такая хорошая девочка была, умница. Мать ее с ума сошла... В тот день я решила, что нет, не буду эвакуироваться, не будет мне спокойствия, пока...
— Понимаю, — прервала ее Аня, — понимаю,
III
К вечеру девушки вышли на берег широкой быстрой реки.
До наших оставалось не больше двадцати километров. Но надо было перебраться на противоположный берег. Лесистый и обрывистый, он чернел в каких-нибудь двухстах метрах от того места, куда вышли из чащобы девушки.
На другом берегу горели костры. Видно было, как черные фигурки суетятся около огня, подбрасывают хворост, подвешивают к треноге котелок. Девушки прошли вниз по реке метров двести.
— Ох, погреться бы у костра, попить горячего чаю и надеть тапочки, — мечтательно сказала Аня.
— Тоже мне вояка! — снисходительно улыбнулась Марийка. И ей, особенно после болота, хотелось погреться у костра, но она боялась сознаться в этом.
Близ реки лежало несколько сухих тонких деревьев. Видно, кто-то из окрестных крестьян еще в прошлом году заготовлял себе дрова да, застигнутый бедой, так и оставил их валяться на берегу.
Девушки стали вязать плотик. Пошли в ход и косынки, и пояса, и гибкие ивовые ветви... Через час плотик был готов.
— Аня!—тихо сказала Марийка. — Если что-нибудь со мной случится, передай, пожалуйста, в Беломорск, Васе, что я очень много о нем думала...
— Передам. — И Аня столкнула плот на воду. Марийка стояла на коленях, отталкиваясь от берега суковатой длинной палкой. Река была широкая и быстрая. Нескладно, наскоро сделанный плот уже метрах в десяти от берега стал распадаться, косынка развязалась, стволы уходили из-под ног, холодная вода подобралась к щиколоткам. А до противоположного берега еще далеко. Скоро плот совсем распался. Уцепившись за бревна, девушки добрались обратно к тому берегу, от которого только что отплыли.
— Плаваешь? — спросила Марийка у Ани.
— Конечно!
— Тогда надо переплывать. Холодновато, но зато к утру обогреемся уже у наших. Наедимся в четыре горла.
Девушки не торопясь разделись, оставив на себе только трусики. Марийка положила финские бумаги и компас себе в берет и приладила его на голове. А платья девушки связали в узелок, в который уложили и пистолет.
— Я поплыву с ним, — сказала Аня, решительно тряхнув головой, так, что кончики косичек подпрыгнули выше затылка.
Ступня ее ощутила прикосновение мелкого, бархатистого, рассыпчатого песка, холод почти ключевой воды.
— Ох, — сказала она, сделав шаг вперед, и погрузилась по горло в воду.
Марийка тоже вошла в реку. Она оттолкнулась ногами от дна и, глубоко вдохнув воздух, поплыла к противоположному берегу. От холода заныло все тело. Плыла она, как говорят мальчишки, по-лягушечьи: выкидывая вперед руки и разводя их.
Аня плыла быстрее, чем Марийка, но она была тоненькая, и ее скорее охватил пронизывающий холод.
Она взглянула вперед. Перед ней поднимался крутой лесистый берег. Отдельные деревья в темноте были неразличимы. Лес стоял плотной, темной, непроницаемой стеной. До этого берега было сейчас дальше, чем до оставленного позади. Аня плыла и слышала ровное дыхание немного отставшей Марийки и плеск разрезаемой телом воды. Вдруг судорогой свело ее левую ногу. И сразу же, испугавшись, она стала плыть, загребая руками теперь вразнобой. Рот ее полуоткрылся, и она хлебнула немного холодной невкусной воды. Слева Аня видела дробящееся в воде, зыбкое отражение пламени костров. Оттуда раздавались громкие голоса.
«Вот крикну — и спасут!» — мелькнула мысль, сразу как-то успокоившая ее. Она стала дышать ровнее и попробовала, может ли двигать левой ногой. Но режущая боль судороги подобралась и к правой ноге.
«Если закричу, спасут!» И вдруг она страшно испугалась того, что она действительно закричит. Сбегутся от костров белофинны и, вытащив из воды, схватят ее и Марийку, и все, что они узнали, вся работа пойдет прахом. А Иван Власович тихо скажет себе:
— Напрасно я понадеялся на этих девчонок.
И она вспомнила лицо Ивана Власовича, родное, трогательное и немножко смешное, когда он хочет казаться строгим. Нет!
— Марийка, — задыхаясь, спросила Аня, — ты доплывешь? Доплывешь, Марийка?
— Доплыву.
— Ты все помнишь: и про батареи, и про гарнизоны?
— Помню.
Берег был уже не так далек. Течение очень сильное, и казалось, что берег быстро плывет им навстречу. Аня снова глотнула воды.
«Ой, закричу!»
Костры горели по-прежнему. И тогда, больше всего на свете боясь, что она закричит, Аня закусила правую руку повыше кисти и почувствовала на языке солоноватый вкус крови.
Марийка, подплывая к ней, услышала последние слова подруги. Она увидела, как голова Ани ушла под воду и снова вынырнула, увидела знакомые блестящие глаза, закушенную руку. Подплыв к Ане, Марийка ухватилась за кончик косички и потянула ее к себе, но от чрезмерного усилия сразу потеряла дыхание и сама чуть не захлебнулась. Холод колол ее тело тысячью острых каленых иголок, и она поняла, что если еще хоть минуту промедлит, то и сама не выплывет. Марийка подняла руку к голове. Берет был совсем сух. Под ним топорщились бумаги. Часто и прерывисто дыша, чувствуя, что сердце бьется где-то у горла, Марийка подплывала к берегу. Она ухватилась обеими руками за выступавший высоко над водой узловатый корень старой сосны, подтянулась, выползла на берег и встала. Тело ее дрожало непрерывной мелкой дрожью. Разглядывая гладь реки, Марийка даже не заметила, что зубы ее стучат.
Вода была темной.
— Аня, — тихо сказала Марийка,— так вот ты какая!
Не замечая времени, она стояла на берегу, разглядывая реку, зная, что некого ждать, и все же еще сердцем не веря в гибель подруги.
Потом она сняла берет, проверила, на месте ли документы, положила шуршащую бумагу обратно, натянула на голову берет и вдруг вспомнила, что ей не во что одеться.
Сверток с платьем утонул.
Голодная, в одних трусах Марийка упрямо шла по лесу, изредка проверяя направление по компасу. Ветви царапали тело в кровь, но она шла, не обращая внимания на царапины. Тело ее посинело от холода. Густыми тучами носились вокруг комары. Сначала она веткой отмахивалась от них, но потом перестала: все равно не отобьешься! Все тело казалось одной большой зудящей раной.
Днем, надергав мха с кочек и покрывшись им, девушка забылась коротким, тревожным сном, пригреваемая косыми лучами солнца.
На другой день, когда Марийка отдыхала, прикрывшись мхом, она услышала финскую речь... Невдалеке, по дороге, прошел неприятельский патруль. Потом проехал автомобиль. Ей не хотелось вставать. Была такая слабость, что, казалось, нет большего наслаждения, чем лежать так, без движения, без дум... Но вдруг словно электрический ток прошел по телу. Марийка вскочила и пошла. Ей вспомнилось милое лицо, голубые глаза и какой-то незнакомый мотив вепсской песенки, которую любила напевать Аня...
Теперь она шла уже не нагибаясь, чтобы сорвать ягоды: когда она нагибалась, ее тошнило, кружилась голова, и потом трудно было снова определить, в какую сторону надо идти... Так добрела до большого завала, который тянулся влево и вправо на несколько километров.
«Здесь пройду», — решила Марийка и стала переползать через бревна. Сучья царапали ее, приподнять ногу казалось непосильным трудом... Она ложилась всем телом на бревно и затем медленно переваливалась на другую сторону. Ей надо было несколько минут отдыхать, прежде чем снова повторить движение. Два или три раза она засыпала среди деревьев, а проснувшись, не помнила, утро сейчас или вечер. И взяв в рот сухую горькую кору, снова начинала переползать через поваленные деревья со вздыбленными ветвями...
Лежавшую без чувств девушку нашли около завала наши разведчики.
Через три часа Марийку, укутанную в одеяла, уже отпаивали крепким горячим чаем. У нее пересыхали губы, и глаза тоже были сухие. И только через несколько дней, рассказывая медсестре об Ане, она вдруг вспомнила веселую косичку и робкий голос:
— Доплывешь?
Вспомнила руку, закушенную, чтобы не закричать, и залилась слезами...
Через некоторое время вражеские гарнизоны и батареи, о которых сообщила Марийка, были уничтожены партизанами. И это было лучшим лекарством для лежавшей в госпитале девушки.
Месяц спустя она написала в Кемь, своей подружке-однокласснице Пане Савватьевой, что ее наградили орденом. И среди воспоминаний о том, как они вместе ходили гулять на «горку любви» в Пряже, как разговаривали о пушкинской Татьяне, были такие, написанные разбросанным, еще не выработавшимся почерком строки: «Если бы не было войны, то сейчас мы с тобой учились бы уже в десятом классе... Вот было бы хорошо!»
IV
На всю жизнь в памяти Даши Дудковой осталась эта минута, это прощание в предрассветной полумгле, когда Марийка, торопливо обняв, поцеловала ее в щеку, а затем повернулась и зашагала к лесной опушке. Пройдя шагов двадцать, она обернулась, помахала рукой подруге и, уже не оглядываясь, перескакивая с кочки на кочку, скрылась за деревьями. Уже давно исчезла в глубине чащи ее невысокая плотная фигурка, уже солнце поднялось над лесом, а Даша все еще стояла, глядя в ту сторону, куда ушла Мария Мелентьева.
Весь вечер перед этим Марийка начинала писать какую-то записку. Но, видимо, ей никак не удавалось написать задуманное, потому что она рвала бумагу на мелкие клочки, снова писала и снова разрывала.
— Даша! — наконец сказала она. — Ты ведь все знаешь! Помоги, а то я очень волнуюсь, и у меня ничего не получается.
И впрямь, было от чего волноваться Марийке. Выздоровев, она стала требовать, чтобы ее отправили назад, в партизанский отряд.
— Я там нужнее, чем здесь! — говорила она. Просьбу Марии удовлетворили. Ее решили послать для связи в один из партизанских отрядов, действующих далеко в тылу врага.
Весь день она заучивала наизусть то, что следовало передать в отряды, а вот теперь, вечером, перед уходом, хотела написать письмо Василию, с которым они вместе учились в школе, которого она любила...
«Ну вот, Василий, — писала она, — через несколько часов я буду очень далеко от тебя, и ты совсем не вспомнишь ту девушку, которая любила тебя. Для тебя это не новость... — Тут у Марийки перехватывало дыхание и карандаш начинал дрожать в руке. — Видишь ли, Вася, когда мы шли по лесу с Аней, мы много говорили о жизни и о любви... Я говорила ей о тебе...»
С помощью Даши письмо было дописано поздно вечером.
— Отдай ему через несколько дней, — попросила Марийка, ложась спать. Она приподнялась, чтобы еще что-то спросить, но Даша пригнула ее голову к подушке.
— Все равно разговаривать с тобой не буду. Спи... Рано вставать надо...
Всю ночь Даша не спала, сидя у изголовья подруги. Она должна была разбудить Марийку на рассвете и боялась проспать.
V
Уключины были обмотаны тряпками и не скрипели. Ночь стояла темная, холодная. В нескольких метрах впереди и позади нельзя было разглядеть ничего. Кроме Марийки в лодке было еще трое разведчиков, фамилии которых она не знала и, по закону разведки, даже не спрашивала. Одного из них — в шерстяном вязаном подшлемнике— звали Ваня, другого, не промолвившего ни слова за весь путь, — Саид, у третьего же было странное прозвище — Пламенный привет.
— Почему его так зовут? — тихо спросила Марийка у сидевшего рядом на скамье Вани.
— Солнце взойдет — сама увидишь! — отозвался он, и Марийке послышались в его ответе смешливые нотки.
«И правильно, — укорила она себя, — не надо спрашивать».
Позади шла еще одна лодка. В ней сидело восемь бойцов с легким пулеметом. Им было поручено во что бы то ни стало провести Марийку и ее спутников через линию фронта, а самим возвратиться. Озеро было огромное. Гребли по очереди. Начав переправу в шесть вечера, к четырем ночи приблизились к противоположному берегу.
Финны не спали. То и дело над берегом взлетали в черное небо и медленно опускались к сырой земле ракеты, на много верст освещая все вокруг ровным, немигающим зеленоватым светом. Луч прожектора шарил по кучевым плотным облакам и вдруг опускался вниз, на гладкую, словно застывшее масло, воду. И, когда он подходил близко к лодке, сердце Марийки опускалось, как бывает у человека на самолете, быстро теряющем высоту. Но, уже почти доходя до лодки, луч внезапно ускользал вправо. Потом светлое пятно бежало по сизым облакам. И тогда от сердца отлегало, и пригнувшиеся гребцы снова распрямляли спины. Вдруг блуждающий луч набрел на первую лодку, прошел по ней влево и снова вернулся, точно поймав ее. И прежде чем Марийка успела что-нибудь сообразить, она почувствовала толчок и сразу очутилась в холодной, пронизывающей воде.
Вода доходила Марийке до груди. Это Саид рывком перевернул кверху дном лодку — люди очутились в озере, и белофинским наблюдателям черная, просмоленная лодка, с поднятым кверху килем могла показаться одним из многих прибрежных валунов. Сразу поняв, что надо делать, бойцы в лодке, шедшей позади, открыли стрельбу, привлекая внимание к себе. С берега послышалась ответная стрельба. Луч прожектора поймал вторую лодку и застыл на ней. Дрожа от пронизывающего все тело холода, Марийка стояла, подогнув колени так, чтобы над поверхностью воды осталась только одна голова.
Ваня тронул Марийку за локоть.
— Давай выбираться на берег! — тихо сказал он. И, пользуясь тем, что внимание врага было приковано ко второй лодке, они вышли из воды.
Быстро пробравшись в прибрежный лесок, Марийка, выжимая платье, не отрывая глаз смотрела, как отходит лодка с товарищами обратно к тому берегу, где было сейчас все, что дорого ее душе. Рядом с лодкой, почти у самого борта, то и дело подымались вверх сверкающие в свете ракет зеленые фонтаны от разрывов мин.
Ухнул орудийный выстрел. Снаряд лег далеко впереди лодки.
Где-то неподалеку дробно строчил пулемет.
«Уйдут ли?» — с тревогой подумала Марийка.
— Уйдут, теперь это не твоя забота, — сказал Ваня, словно угадав ее мысли. — Твоя забота теперь — свое дело как следует делать. Пойдем!
И они пошли в глубь леса, на запад.
Если бы не холод от облегавшей тело мокрой одежды, то идти по этому лесу было бы нетрудно, потому что шагали налегке: заплечные мешки утонули и не было времени разыскивать их на дне озера. Осталось лишь по нескольку сухарей в карманах. Только у одного Пламенного привета был автомат с диском, у других — пистолеты.
— Ничего, дойдем! — подбодряя других, сказала Марийка. — И то счастье, что комаров уже нет!
Когда солнце поднялось высоко, разведчики легли отдыхать, зарывшись в мох. Устраиваясь поудобнее, Пламенный привет снял шапку и положил ее под голову. У него была густая, ярко-огненная шевелюра. Марийка никогда не видела таких рыжих волос. Поймав ее взгляд, он улыбнулся и произнес:
— Спокойной ночи! Привет!
«Теперь понятно, почему его так прозвали», — подумала Марийка. Они спали, согревая друг друга теплом своих тел. Дежурили по очереди. Укладываясь поудобнее, Марийка вспомнила Дашу. «Она, конечно, уже встала и пошла на работу, а письмо передаст Василию только завтра...» С этой мыслью девушка заснула, и плечо товарища казалось ей мягче, чем маленькая подушка на кровати в комнате в Беломорске.
VI
Так шли они, обходя стороной редкие, обезлюдевшие деревушки. Ели крупную багряную бруснику, сладковато-горькую рябину и кое-где еще сохранившиеся ягоды гоноболя. У одного глухого маленького озерка Ваня бросил в воду двухсотграммовую шашку тола, и через несколько минут они собрали штук двадцать щучек, окуньков, линьков. Марийка поджарила рыбу днем на маленьком костре из сухих сучьев, предварительно содрав с них кору, чтобы не было дыма. И хотя не было ни щепотки соли, рыба показалась им чудесной.
На четвертые сутки такого блуждания по лесу, когда уже было пройдено больше чем полпути, они приблизились к деревушке Топорная Гора.
Было решено, что Ваня, не заходя в деревню, пойдет дальше и в десяти километрах остановится, чтобы подождать остальных.
— Если через десять часов не догоним тебя, иди дальше один, — сказала Марийка. — Значит, нам не удалось достать ни хлеба, ни соли или еще того хуже пришлось...
Марийка одна из всей группы говорила по-карельски и по-фински.
— Я пойду в деревню! — сказала она товарищам. — А вы меня здесь, за околицей, ждите.
— Ну нет, не на таких напала! Мы тебе защитой будем, — грубовато сказал Пламенный привет.
Так и сделали. Ваня пошел дальше, а двое разведчиков с Марийкой притаились среди кочек в леске около деревни и, наблюдая за тем, что происходит на деревенской улице, дожидались сумерек.
Солнце садилось далеко за озером, и маленькие окна бревенчатых изб, украшенные резными наличниками, горели, отражая дальний пожар заката...
... Ослабевшая за несколько голодных суток, Марийка с трудом поднялась по крутым ступенькам высокого скрипучего крыльца и, потянув щеколду, вошла в тесные сени. За нею, нагибая голову, чтобы не удариться о низкую притолоку, вошел Саид. Пламенный привет шел позади, держа палец на спусковом крючке автомата. Из горницы доносились громкие голоса. Марийка вошла в комнату и окинула ее взглядом.
Несколько женщин, сидя на лавочке и суча нитку кудели, вели между собой оживленную беседу. Два старика с окладистыми седыми бородами сидели молча около окошка. Девушка с толстой косой налаживала чадившую лампадку. Когда Марийка вошла в комнату и следом за ней появился Саид, беседа сразу прервалась. Девушка отставила в сторону лампадку, повернулась к Марийке и радостно воскликнула:
— Ты от наших?
И не успела Марийка промолвить и слово, как все повскакали с мест, обступили ее, стали расспрашивать:
— Ну как там? Да как ты решилась прийти? Здесь и без всякой вины в беду попадешь! Где наши сейчас стоят?
На эти и еще на десяток других жадных вопросов Марийка должна была сразу же ответить. И так радостно было ей говорить правду этим запуганным, обездоленным людям!
Все они слушали ее с напряженным вниманием, и никто не заметил, как из горницы вышла кривая старуха. В сенях она увидела разведчика, стоявшего у дверей. Старуха знаками показала, что ей надо в отхожее место, которое было тут же, в коровнике, и отделялось от сеней невысокой дощатой перегородкой.
В горнице девушка с толстой косой подошла вплотную к Марийке:
— Родная! Возьми меня с собой, прошу тебя! — взмолилась она. — Все что угодно буду там делать. Только вызволи отсюда.— И она опустилась на колени перед растерявшейся Марийкой.
— Ой, женки, — вдруг спохватилась хозяйка избы, — а куда же Петровна скрылась?
Все переполошились.
— Не иначе как к финнам побежала... У нее сын еще в двадцать втором году в Финляндию скрылся. Недавно нашла его. Посылку прислал ей... Быть беде! — быстро, перебивая друг друга, затараторили женщины.
— Голубушка, что ж ты стоишь, иди скорее!—торопили они Марийку. — Иди, прячься... — Говоря это, они совали ей в руки куски хлеба. Хозяйка вытащила из печи котелок с картошкой и, обжигая пальцы, стала запихивать в карманы Марийке и Саиду горячие, дымящиеся картофелины.
— Эх ты, Пламенный привет, что ж ты ее выпустил!— с упреком сказала Марийка, выходя в сени.
— Да не выпустил, она здесь! — весело ответил разведчик и, с силой выдернув задвижку, распахнул дверь в уборную.
Она была пуста. Две большие доски были отодвинуты в сторону.
— Ах ты, сволочь! — выругался Пламенный привет и выскочил на крыльцо вслед за Марийкой.
Вместе с Саидом она уже шла по улице. Сбегая по ступенькам, Пламенный привет вдруг увидел, что из-за угла, навстречу Марийке, вместе с кривой старухой вышло несколько финских солдат, один из них держал на поводке повизгивающих собак. Пламенный привет поднял автомат и дал длинную очередь. Несколько белофиннов упало. Другие забежали за угол двухэтажной избы.
Марийка быстро повернула к баням, стоявшим у ручья, за которыми начинался лес на болоте. Пламенный привет большими, размашистыми шагами побежал туда же... Несколько выстрелов раздалось им вслед.
— Ну, вот и попались!—тихо сказал Саид, проверяя, сколько патронов осталось в обойме его пистолета.
— Уйдем! — уверенно бросил Пламенный привет. Но в эту минуту они услышали заливистый лай собак.
— Не уйдем! — прислушиваясь к лаю, сказала Марийка и, помолчав, добавила: — Надо идти назад, в другую сторону, чтобы не подвести Ваню.
Они пошли, перескакивая с кочки на кочку, проваливаясь в болото, обратно, на восток.
Собачий лай раздался совсем близко. И не успела Марийка перескочить еще несколько кочек, как в подол ее юбки вцепилась зубами овчарка. Марийка остановилась и выстрелила. Раздался жалобный вой, собака разжала челюсти.
Марийка пробежала еще несколько шагов, но с другой стороны также послышался лай. Слышны были голоса и грубая ругань на финском языке.
Марийка остановилась.
Навстречу из леса шли солдаты с собаками. Саид лег в болото. Рядом с ним — Пламенный привет. Марийка тоже опустилась на сырую землю.
— Товарищи! — тихо сказала она. — Товарищи!
— Не надо говорить, ничего не надо говорить, Марийка, мы все знаем! — отозвался Саид.
Раздалась длинная очередь из автомата.
Пламенный привет работал точно. Человек шесть финнов упали как подкошенные. Послышались стоны. Потом все смолкло, и только слышно было, как жалобно чавкает болотистая почва и повизгивают сдерживаемые собаки. Солдаты подползали к кочкам, между которыми притаились разведчики. Потом финны открыли сильный огонь. Марийка плотнее прижалась к холодной, сырой земле.
«Последнюю пулю сберегу», — решила она.
Снова раздалась очередь из автомата. Пламенный привет бил безостановочно.
— Чего ты торопишься, экономь! — крикнул Саид. Но тот продолжал стрелять: Пламенный привет был убит, в предсмертной судороге он нажал на спусковой крючок автомата. Палец его не распрямился и после того, как окончился диск.
Еще автомат его продолжал стрелять, когда в двух шагах от Марийки выросла фигура солдата. Марийка прицелилась и выстрелила. В то же мгновение что-то тяжелое обрушилось сзади на нее и вдавило ее в зыбкую землю. Теряя сознание, она успела еще крикнуть:
— Смерть захватчикам!
И услышала гортанный голос Саида, кричавшего, очевидно по-татарски, проклятия.
Очнулась она на рассвете в холодном темном подвале.
Голова ныла. Рассеченная нижняя губа кровоточила, мокрое платье было разодрано.
Рядом во тьме стонал человек.
— Саид? — окликнула Марийка.
— Ты жива? — спросил Саид. — Лучше бы ты уже умерла!
Они лежали молча на холодной, влажной земле. В наступившей тишине только и слышны были шаги часового, ходившего взад и вперед около дома. Время тянулось в молчании, продолжавшемся, может быть, несколько минут, а может быть, и несколько часов.
— Марийка, — окликнул ее вдруг Саид. — Спасибо тебе за те слова, в болоте. Тогда я сказал: не надо говорить, сам знаю. Это правда. А все-таки спасибо, что сказала!
— Послушай, — промолвила Марийка, — сколько мог пройти Ваня? Мы десять часов лежали у деревни. Потом разговор — час, да бой — час. Теперь, наверное, утро наступает. Сколько времени мы здесь?
И они стали шепотом подсчитывать, далеко ли успел уйти Ваня. То, что он был теперь, вероятно, ближе к условленному месту, чем к деревушке, в подвале одной из изб которой они были заключены, успокаивало их и радовало сейчас больше всего на свете. Захотелось есть. Марийка вытащила из кармана две картошки и протянула одну Саиду. Картошка была вкусная, рассыпчатая, и только из-за рассеченной губы было больно откусывать... Над головой заскрипели доски и застучали сапоги. Послышались голоса. И среди других фраз Марийка услышала:
— Посмотри там, очнулась она или нет. Если пришла в себя, тащи сюда. Девушка будет сговорчивее, чем этот чертов татарин!
Со скрипом поднялся квадрат люка. Яркий свет ударил в глаза Марийке. Она застонала. Спустившийся в подполье солдат толкнул ее в бок ногой. Она не шевельнулась. Солдат поднес к лицу девушки карманный фонарик. Веки ее были плотно сжаты. Солдат прикрикнул:
— Вставай!...
Она не ответила. Тогда он, кряхтя, полез наверх и с силой захлопнул крышку люка.
— Для чего ты так сделала? — спросил Саид. — Муки боишься? Все равно не уйдешь, для чего же тянуть?
— Ване каждая лишняя минута дорога!
Прошло еще несколько часов, прежде чем их вытащили из подвала, вывели на деревенскую улицу и поставили около плетня поблизости от большой избы.
Недавно прошел дождь — дорога была грязная и вязкая, но небо было уже синее, и в большой луже перед домом отражались бегущие по нему облака. Марийка оглянулась. Будто вся деревня вымерла. Лишь вблизи стояло несколько солдат. Саид едва держался на ногах. Взглянув на него, Марийка содрогнулась: лицо его было неузнаваемо — сплошная кровоточащая рана.
«Неужели и у меня так будет?» — подумала Марийка, и ей, так недавно печалившейся из-за нескольких веснушек на лице, стало страшно.
— Ну, девушка, — вежливо сказал финский офицер, — ты мне сейчас ответишь на вопросы.
Он говорил по-русски. Марийка ответила по-фински, чтобы все стоящие поблизости солдаты понимали разговор.
— Смотря какие вопросы будешь задавать.
— Так ты финка! — удивился офицер. — Ну, тогда другой разговор!
— Я карелка.
— Это тоже неплохо. Одним словом, твоя жизнь в твоих руках. Откуда вы пришли?
— Мы — народ. Мы — здешние!... А если бы мы на минуту раньше из деревни вышли, так вы ни за что бы не взяли нас! — вдруг добавила она.
Офицер посмотрел на ее бледное, худое лицо, на синюю, рассеченную губу, на оборванное платье и засмеялся.
— Ну, нет! Я за вами с собаками от самого берега шел. Минута-другая тут роли не играет!
И Марийка поняла, что офицер ничего не знает про Ваню, что они остановили погоню и приняли ее на себя. И от этого сознания ей стало легко и радостно, словно не смерть ее ждала сейчас, а большая удача. Лицо ее просветлело. Голубые глаза засияли.
Удивленно глядя на нее, офицер продолжал допрос:
— Сколько вас было? Трое?
— Ну нет! Нас больше, чем тебе кажется!
— Не обманешь!—усмехнулся офицер. — Один из вас в болоте лежит, — значит, осталось двое, а теперь, — он вытащил из кобуры пистолет и выстрелил прямо в лоб Саиду, — а теперь ты одна осталась!
Саид упал навзничь. Он лежал в грязи у ног Марийки. Девушка покачнулась, слезы подступили к глазам. Она ухватилась рукой за неровные жерди косого плетня. Переводя дыхание, взглянула на облака, бежавшие по высокому голубому небу. И перед ней возникло лицо Ани, когда она спросила: «Доплывешь?»
— Доплыву, — прошептала Марийка и заплакала.
— Вот плачешь, — сказал офицер, довольный произведенным впечатлением, — а если будешь хорошо вести себя, мы дадим тебе возможность и порадоваться!
— Я и сейчас радуюсь! — громко, чтобы слышали солдаты, сказала Марийка. — Я и сейчас радуюсь тому, что порученное мне задание выполнено, а плачу я от злости, что не могу убить тебя, фашистскую собаку!
И в ее широко открытых глазах, наполненных слезами, глядящих на него в упор, офицер увидел такую ненависть, что содрогнулся. Подняв пистолет, он отвел в сторону глаза и, не целясь, выстрелил в Марийку...
Ваня дошел до отряда и выполнил то, что было поручено. Жители деревни похоронили девушку и ее погибших товарищей. Рассказы крестьян о том, как умерла Марийка, были подтверждены показаниями взятого в плен финского солдата, который присутствовал при последнем допросе и был свидетелем последних минут жизни Марии Мелентьевой.
Гудят в карельских лесах электропилы. Яркими огнями отражается, дробясь в бесчисленных озерах, свет сельских электростанций, построенных после войны. Видны эти огни и из широких окон школы имени Марии Мелентьевой в Пряже. Вспыхивает яркий свет лампочек в длинные зимние вечера и в избах колхоза имени Анны Лисицыной на берегу Онежского озера, в селе Шелт-озеро. Знает и любит своих героев советский народ и свято бережет память о них.

Автор: Геннадий Фиш

Героини. Вып. I. (Очерки о женщинах — Героях Советского Союза). М., Политиздат, 1969.
Вернуться к началу
ПартизанЪ
Гость

   




СообщениеДобавлено: Пн Фев 03, 2014 6:16     Заголовок сообщения: Ответить с цитатой


Жигуленко Евгения Андреевна

Добавлено: 2013.07.24
Просмотров: 80

I
Еще накануне с моря подул ветер, к ночи он усилился.
Утро выдалось хмурое, холодное. Волны с нарастающим шумом катились к берегу и разбивались о камни. Белая пена взлетала вверх, хлопья ее оседали на темных мокрых камнях. Небо, как и море, было темное, бурное. Громадные, в свирепых черных вихрах тучи стремительно неслись на запад. Синоптики опасались шторма. Летчицы и штурманы ходили молчаливые, хмурые.
К вечеру ветер ослабел, но море волновалось по-прежнему. В сумерках грохот невидимых волн, казалось, стал еще громче. Однако командование женского авиационного полка вызвало летный состав на аэродром. Ветер был еще сильный, поэтому разрешение на вылет задерживалось.
Для Жени Жигуленко часы вынужденного бездействия всегда были особенно тягостными. В голове одна мысль: выпустят или не выпустят в полет? Ни о чем больше не думалось. Чтобы рассеяться, Женя, как в детстве, закрыла глаза, широко развела руки и быстро сблизила пальцы. Получилось — «не выпустят».
Жигуленко сердито взглянула на совсем уже темное небо и выбралась из кабины. Ждать дальше было невмоготу. Девушка легла под правой плоскостью своего ПО-2. Земля была каменистая, твердая. Кое-где торчала незнакомая трава — низенькая, с толстыми, полными соленого сока листочками. Кажется, они так и называются эти растения — солянки. Растут на морском берегу, пьют морскую воду. Да, это не то что густая трава широких северокавказских степей. Там, в маленьком казачьем городке Тихорецке, до войны жила и училась дочь рабочего Женя Жигуленко.
Вспомнился день боевого крещения — первый день, когда Женя, школьница седьмого класса, почувствовала себя будущей летчицей. Правда, это боевое крещение было очень скромное: девочка впервые прыгнула с парашютной вышки, и хотя полет с заранее раскрытым парашютом очень мало похож на полет в самолете, а все-таки есть что-то общее, — ведь все летчики обязательно должны быть отличными парашютистами.
Первые прыжки, незабываемое ощущение полета, когда ты плавно паришь над землей, а вверху тихо покачивается огромный белоснежный купол, — никогда этого не забыть! Школьница Жигуленко твердо решила: буду летчицей!
Что для этого надо? Скорее окончить школу — вот что надо!
Женя окончила школу отлично. Как быть дальше? В Военно-воздушную академию женщин не принимают. А если попросить? Разве так уж много девушек хотят стать летчицами?
Женя пишет письмо в Наркомат обороны, пишет о своей любви к авиации, просит помочь. Вскоре был получен ответ. Волнуясь, Женя вскрыла конверт, пробежала глазами письмо: «Если вы имеете особое желание учиться в Военно-воздушной академии имени Жуковского, то надо сначала получить среднее авиационно-тех-ническое образование, и тогда вопрос о принятии вас в академию будет рассмотрен».
Радость, какая радость! Ей открыт путь в авиацию.
И вот Женя уже в Москве, в Дирижаблестроительном институте. Как отличницу, ее принимают без экзаменов.
Началась учеба: лекции, лабораторные занятия, аэродром, полеты, прыжки уже не с вышки — с самолета.
Окончен второй курс, впереди каникулы, отдых. В воскресенье 22 июня 1941 года Женя с подругой, Катей Тимченко, собирались за город...
Началась война. Институт в полном составе отправился на оборонные работы. Вернувшись в Москву, Женя и Катя решили: уйдем на фронт. Но в военкомате ответили коротко:
— Продолжайте учебу. В армию женщин не берем.
— Почему? Мы же летчицы, учились в аэроклубе, — настаивали подруги.
Военком только развел руками.
Девушки отправились в Управление Военно-Воздуш-ных Сил. Их принял пожилой полковник. Он сказал сочувственно:
— Могу помочь только советом: Марина Раскова формирует женскую авиационную часть. Постарайтесь увидеть ее. Она часто бывает у нас.
Подругам сопутствовала удача. Выйдя от полковника, девушки увидели быстро идущую по коридору молодую красивую женщину, давно знакомую по портретам. Она! Марина! Скорее, пока не ушла!
Услышав позади быстрые шаги, Раскова обернулась, с улыбкой взглянула на смущенных девушек:
— Вы ко мне?
Женя и Катя, перебивая друг друга, заговорили о своей просьбе.
Марина Михайловна, подробно расспросив девушек, сказала:
— Приходите завтра на сборный пункт с документами, с вещами.
Подруги не верили своим ушам:
— Как, значит, вы нас принимаете? Раскова улыбнулась:
— Значит, принимаю.
Так началась служба Жени в боевой авиационной части, ставшей позже прославленным гвардейским бомбардировочным Таманским краснознаменным ордена Суворова авиационным полком...
II
По-осеннему быстро темнеет. Скоро ночь. Как медленно тянется время! От порывов ветра самолет сильно вздрагивает, словно ему тоже не терпится поскорее оторваться от земли. В октябрьских сумерках Женя смутно различает только две соседние машины — справа Веры Тихомировой, слева Надежды Поповой.
Кажется, ветер слабеет... Жигуленко снова разводит руки: полетим или не полетим? Пальцы сошлись! Полетим! И словно в подтверждение этого мотор самолета слева зарокотал. Качнув плоскостями, ПО-2 тихо тронулся с места.
Порядок! Жигуленко вскочила с земли, подбежала к кабине. Штурман Полина Ульянова сказала:
— Садись, Женя. Сейчас тронемся. Надя уже поднялась.
Полина вздохнула.
Жигуленко недовольно покосилась на нее.
— Опять переживаешь? В чем дело? Что случилось?
— А вдруг не найдем их аэродрома? Как с бомбами вернешься? Немцы теперь, сама знаешь, какие стали осторожные.
Жигуленко усмехнулась:
— Поневоле будешь осторожным, если тебя каждую ночь бомбят. И кто? Женщины!
Полина тихо засмеялась:
— Да уж, покоя не даем. А когда сюда перебазировались, помнишь, как опасались: справимся или нет?
Еще бы не помнить! В первые дни, когда они прилетели на Таманский полуостров, отдельная Приморская армия готовилась к участию в операции по освобождению Крыма. Женский авиационный полк ночных бомбардировщиков должен был поддерживать наземные войска.
Наш десант форсировал Керченский пролив. Советские войска, закрепившись на крошечном плацдарме, оказались в исключительно тяжелых условиях: враг беспрерывно атаковал десантников, стремясь сбросить их в море. Подвоз боеприпасов и продуктов был возможен лишь с воздуха. Эту задачу командование возложило на летчиц полка майора Бершанской, и они успешно ее выполняли.
— Женя, нам лететь!
Голос штурмана вывел Жигуленко из задумчивости. Минута — и она в кабине. Оружейники еще раз проверяют крепление бомб.
— Порядок?
— Порядок! Счастливого пути!
Жигуленко включила мотор. Самолет поднялся в темноте, лег на курс. Задача: отыскать вражеский аэродром и сбросить на него бомбы.
Евгения решила набрать высоту, чтобы рокот самолета не был слышен с земли. ПО-2 уходил ввысь. Внизу, в непроглядной тьме, лежала захваченная врагом крымская земля.
Еще девочкой Женя часто рассматривала альбом с видами Крыма: золотой евпаторийский пляж, древние крепостные башни Балаклавы, памятники героям Севастополя... Теперь все, все это осквернено врагом.
Жигуленко глянула вниз. Тучи рассеялись.
— Полина, курс!
— Снижайся. Подходим к цели. Самолет пошел вниз.
Теперь предстоит самое трудное: обнаружить аэродром. Фашисты притаились, чтобы не демаскировать себя. Отсюда каждый день поднимаются «юнкерсы», летят к нашему переднему краю, бомбят боевые порядки пехоты, огневые позиции артиллеристов.
Летчицы пристально вглядываются в темноту. Удастся или не удастся найти аэродром? От волнения трудно дышать. Кажется, они уже целый час планируют, а внизу по-прежнему сплошная тьма. Ничего не разберешь... Но вот слева мигнул и тут же погас потайной фонарик. Ага! Попались!
— Полина, видишь?
— Да. Вон еще один.
— Давай осветительную! Здесь аэродром!
Вниз полетела осветительная бомба, брызнула слепящим белым светом. Рядом — вторая.
— Молодец Тихомирова! Значит, летит следом за нами. Сейчас ударим на пару.
На землю летят стокилограммовые бомбы. Первый взрыв осветил летную дорожку, выстроившиеся в ряд «юнкерсы». И сейчас же грохнул второй взрыв. Воздушная волна подбросила самолет вверх.
— Женька, попали! Ей-богу, попали! — радостно крикнула Ульянова.
— Вижу! — засмеялась Жигуленко.
А внизу уже бушевал пожар. Багровое дымное пламя ширилось, росло. Хорошо! Бомба попала в склаад горючего. Вспыхнули сразу три прожектора. Белые широкие щупальца зашарили по небу. Не дожидаясь, пока будет обнаружен самолет, с земли ударили крупнокалиберные пулеметы. Коротко забухали зенитки.
— Женя, домой?
— Домой!
Но уйти было нелегко. Белый луч поймал ПО-2. Неудержимо потянуло взглянуть вниз. Но Жигуленко знала: смотреть надо только на приборы. Оторвешься от них — прожекторы ослепят, самолет потеряет управление.
А огонь с земли все усиливался. Сзади, совсем близко, разорвался зенитный снаряд. Разрыв впереди! Еще разрыв! Плохо дело! Могут подбить...
Стремясь вырваться из лучей прожекторов, Жигуленко маневрировала. Но лучи бледного мертвого света словно толстой решеткой перегородили все небо.
Жигуленко снижает самолет, поворачивая его к морю.
Прожекторы с аэродрома отстали, но сейчас же вспыхнули другие — с вражеских катеров. Загрохотали судовые зенитки, в небо потянулись прерывистые багровые цепочки трассирующих пуль.
Летчица резко снизилась на двести метров и вышла из освещенной зоны. Лучи прожекторов растерянно заметались, зашарили среди клубящихся туч. Но ПО-2 шел уже низко над морем.
Женя вздохнула, окликнула штурмана.
— Полина, жива?
— А как же! Домой, Женя?
— Домой!
— Одно плохо. — В переговорной трубке явно послышался глубокий вздох.
— Что, опять переживаешь?
— А как же! Подумай, сколько времени зря потеряли из-за проклятых прожекторов. А у нас еще три вылета. Когда-то успеем...
... Мы рассказали только об одном боевом вылете Героя Советского Союза гвардии майора Евгении Андреевны Жигуленко. За три года, проведенные на фронте, отважная летчица совершила девятьсот шестьдесят восемь боевых вылетов, сбрасывая бомбы на вражеские аэродромы, на склады с горючим и боеприпасами, на автоколонны и живую силу противника.
Так высокая белокурая девушка из Тихорецка стала прославленной героиней.

Автор: А. КРЕМЕНСКОЙ

Героини. Вып. I. (Очерки о женщинах — Героях Советского Союза). М., Политиздат, 1969.
Вернуться к началу
ПартизанЪ
Гость

   




СообщениеДобавлено: Пн Фев 03, 2014 6:17     Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Маресева Зинаида

Добавлено: 2013.07.24
Просмотров: 84

Над заходившим золотым глазом солнца темной бровью нависла длинная туча. Тишину августовского вечера нарушали отдельные винтовочные выстрелы. От пожарищ в соседнем селе тянуло терпким запахом гари.
Слева, из-за выступа свежего бруствера траншеи, виднелась полукруглая лента Северного Донца. Зина смотрела на воду, поблескивающую серебряной россыпью, и вспоминала Волгу. Девушка вечерами подолгу любовалась ее полноводьем, любила петь песни об этой великой русской реке. Вот и сейчас, устремив взгляд на Северный Донец, Маресева тихо запела. Ее идущий от сердца голос услышали солдаты. Пожилой сержант с забинтованной головой и белокурый молодой боец пробрались по окопу к медицинской сестре. Когда она замолкла, сержант улыбнулся и спросил:
— Что-то ты, дочка, все о Волге поешь?
— Люблю Волгу. Волжанка я, — ответила Зина, поправляя густую прядь волос, а потом громче и еще задушевнее запела:
Если Волга разольется, Трудно Волгу переплыть...
В селе Черкасском, Саратовской области, любили песни. Здесь Маресева родилась в семье колхозного пастуха. Окончив семь классов, поступила на Вольский завод. Быстро полюбили в коллективе новенькую браковщицу. Придя домой со смены, девушка помогала матери по хозяйству. Радовалась Анна Васильевна, что у ее «стрекозы» ничего не валится из рук.
Тяжелым шагом переступал порог отец. Он был чуточку усталый, но в глазах его всегда роились добрые лукавые искорки. Шевелил кустиками бровей и баском говорил:
— А ну, Зинок, налей-ка водицы в умывальник...
Потом садились за стол. Зина рассказывала о заводе, о людях, о новом пассажирском пароходе-красавце, прошедшем сегодня первый раз по Волге. Какое это было счастье!
Цветы, много цветов бывает весной в Вольске. Яблони, груши, вишни словно в пушистых хлопьях снега. Теплый ветерок доносит аромат садов и соловьиную трель. Хорошо! Под это благоухание природы Зина робко смотрела в глаза своему другу...
Война! Это сообщение тяжелым камнем опустилось на сердце Маресевой. Глаза ее стали строже, задумчивее. В них можно было прочесть, как кипит гнев и ненависть в душе девушки к фашистским захватчикам. Зина без слез проводила на фронт отца и своего любимого. А вскоре стали приходить в Вольск вести о гибели земляков.
Однажды почтальон передал ей треугольник со штампом полевой почты. Зина развернула его, пробежала глазами неровно написанные строчки. «Он отдал жизнь за счастье миллионов людей. Мы клянемся отомстить за его смерть...» — сообщали бойцы Зине о гибели ее друга. Спазмы сжали горло.
«Чем помочь фронту? — задумалась девушка. — Нет, я не могу сидеть в Вольске».
Маресева записалась на краткосрочные курсы медицинских сестер. Днем она работала на заводе, а вечером прямо из цеха бежала на занятия. Ненависть к вероломно напавшим на Родину врагам помогала девятнадцатилетней комсомолке преодолевать трудности в труде и учебе.
Немногословным было заявление, поданное Зиной в военкомат: «Прошу зачислить меня в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии, так как хочу наравне со всеми защищать Родину и оказывать помощь бойцам...»
Просьбу Маресевой удовлетворили. В тот же день она в шинели с погонами сержанта медицинской службы вошла в свой цех. Ее окружили подруги.
Маресева почувствовала, как на ее плечо мягко опустилась чья-то рука. Обернулась. Перед ней — старый мастер.
— А ну, дочка, дай-ка взглянуть на тебя! — пробасил он. — Молодцом... Молодцом... Словом, ты там, на передовой, воюй своими медицинскими знаниями, своей храбростью и волей. А мы здесь станем приближать победу трудом. Помни, что на заводе «Большевик» твои земляки ждут от тебя весточки. Пиши!
— Прощайте, дорогие! Я вас не подведу...
... Воинский эшелон шел к фронту. В одном из товарных вагонов на краешке верхних нар в консервной банке дрожал красноватый язычок огня. От него к потолку тянулась тоненькая струйка копоти. Прямо на полу в лихо заломленной на затылок пилотке сидел смуглый солдат и растягивал меха гармошки.
— Вася, ты бы сыграл что-нибудь веселое, — попросили гармониста.
— И правда! — бойко подхватила Маресева и, быстро поднявшись, вскинула перед собой руки. — А ну, запеваем!
Как сухой хворост, брошенный в огонь, вспыхнула песня. Ей тесно стало в стенах вагона. Она вырвалась в полуоткрытые двери, понеслась над полями, станционными поселками. Слова боевой песни звучали все громче и громче:
... И верой и правдой, достойно и смело Отчизне послужим в бою, Идем мы, товарищ, за правое дело, За честь и свободу свою...
... Великая битва на Волге. Здесь, на одном из участков, заняла оборону часть, в которой находилась и Маресева. Начинался пепельный рассвет. Землю, изрытую снарядами и гусеницами танков, за ночь обновил снежок. Но вот впереди наших траншей полоснул снаряд, второй, третий... После короткой артиллерийской подготовки враг пустил танки. За ними, стреляя на ходу, бежали автоматчики.
— Просящему не отказывают, — сказал чернобровый ефрейтор и прильнул к противотанковой пушке.
Выстрел! Под гусеницами головной машины блеснула яркая вспышка. Танк взревел, как раненый зверь, и, повернувшись на месте, подставил борт. От второго бронебойного снаряда «фердинанд» задымил. Справа и слева прямой наводкой ударили другие наши пушки. Несколько танков загорелось, остальные, боясь разворачиваться, попятились.
По нашим окопам прокатилось громкое «ура!», и солдаты бросились в контратаку.
Закинув за спину санитарную сумку, Зина быстро перемахнула через бруствер окопа и подползла к раненому бойцу. Вражеские пули стайками жужжащих ос проносились над ее головой. Они уже скосили нескольких солдат.
— Ты бы, сестрица, не беспокоилась обо мне, — пошевелил сухими губами раненый. — Меня в ногу ударило. А ведь есть и потяжелее.
Но Маресева уже ловким движением вспорола шаровары. Рана оказалась серьезной: пулей раздробило колено.
— Уж больно ты смелая, — снова заговорил солдат. Медсестра, забинтовывая ногу, мягко улыбнувшись, взглянула в глаза раненого:
— Ничего, меня пуля боится...
Улыбка девушки в каске согрела душу бойца, приглушила боль.
Много раненых было перевязано ею в то утро, много бойцов вынесла она из-под огня и доставила к переправе через Волгу.
Когда воины части отбили вражескую атаку, один из солдат обратился к командиру:
— Можно огневую точку гранатами ковырнуть? Получив разрешение, боец скользнул через бруствер и, держа в руке связку гранат, по-пластунски пополз по «ничейной». Лейтенант припал к стереотрубе и быстро отыскал в легком тумане смельчака. Командир видел, как солдат, пробивая каской рыхлый снег, умело прятался за каждой неровностью, в каждой воронке. Но что такое? Голова солдата неестественно приподнялась и опустилась в снег, левая рука чуть откинулась в сторону.
— Ранен, — не отрываясь от стереотрубы, сказал лейтенант.
— Ранен?— переспросила Зина и побежала по траншее.
— Куда, Маресева? — крикнул командир.
— Человека спасать! — бросила на ходу. Энергично работая руками и ногами, Зина ползла к раненому. Разгоряченное ее лицо было усеяно капельками от растаявшего снега. Чтобы не потерять ориентировки, она на миг останавливалась, приподнимала голову. «Быстрей! Только бы добраться до бойца».
И добралась.
Разрывной пулей солдату раздробило плечо. Стащив его в воронку, Маресева начала делать перевязку. Солдат открыл лихорадочно поблескивавшие глаза.
— Больно? — улыбнулась Зина.
— Терпимо, сестричка. За тебя боюсь. Рискуешь, землячка... Ведь все мы земляки. Правда?
— Вот именно.— Медсестра завязала кончики бинта и бросила взгляд на траншеи врага. И вдруг брови сурово нахмурились: прямо на них ползли три фашиста. Медсестра схватила у раненого автомат, поставила указатель на одиночные выстрелы, прицелилась. От ее меткой пули один из гитлеровцев дернулся, вскинул головой и безжизненно перевалился на бок. И тут над огневой точкой врага взметнулся сноп огня и земли.
— Что это? — прошептал раненый.
— Наши взорвали огневую точку, — радостно ответила Маресева...
Двое фашистов стали поспешно пятиться к своим траншеям...
Солдаты, как родную сестру, полюбили Зину Маресеву. Фронтовая жизнь закалила ее. А сознание того, что каждый солдат, возвращенный ею в строй, бьет врага, помогало Зине переносить все тяготы войны и на Волге, и под Воронежем, и под Курском.
«... Дорогая мамочка!—писала она. — Мы сейчас находимся в обороне. Держим ее крепко-накрепко. Мне принесли от вас письмо и говорят: «Зина, спой песню, и мы дадим тебе его». Я ответила, что вечером в полку будет самодеятельность, там услышите песню, увидите пляски.
Дорогая мамочка, продвигаясь вперед, мы встречаем освобожденное от захватчиков мирное население. Люди не могут иногда сказать и слова от радостной встречи и только плачут... До скорого свидания. Пишите чаще».
... И вот теперь, при августовском закате, вспоминая Волгу, Маресева смотрит на позолоченную гладь Северного Донца. Здесь, между селами Соломино и Топлинка, противник сосредоточил сильную артиллерийскую группу и две пехотные дивизии. В этом районе несколько дней стояло затишье, и солдаты говорили: быть грозе.
Ночь все заметнее прижималась к земле. Там, за рекой, из немецких траншей взлетали в воздух осветительные ракеты. Они медленно покачивались на маленьких парашютиках, бросая на заснувшую реку зеленоватые блики. А часом позже гвардейский полк получил приказ форсировать Северный Донец.
Ожили оба берега. Над водой то здесь, то там взлетали каскады брызг. Темноту перечеркивали красноватые линии трассирующих пуль. Под грохот артиллерийской канонады советские саперы торопливо сооружали переправу через реку. Появились первые раненые. Юная патриотка, не обращая внимания на сильный огонь, оказывала им помощь.
Вскоре по налаженной переправе подразделения перешли на другой берег и завязали ожесточенный бой. Фашисты, не выдержав натиска, начали отступать. Но у них еще было достаточно сил для упорного сопротивления.
К концу второго дня враг пошел в восьмую контратаку, угрожая зайти во фланг полка. Один из наших солдат смалодушничал и, отступая, повлек за собой группу бойцов. В это время Зина, перевязав бойца, подползала к другому. Приподняв голову, она не поверила своим глазам. Разве она, комсомолка, может мириться с таким позором?! Вскинув за спину санитарную сумку, девушка решительно поднялась во весь рост и громко крикнула:
— Вперед, за мной!
И бойцы опомнились, устремились за комсомолкой и снова отбросили фашистов.
За два дня боев Маресева вынесла из-под огня шестьдесят четыре раненых, почти шестьдесят человек эвакуировала через реку. На третий день раненых пришлось перевозить на лодке. Во время одного из рейсов, когда до берега оставалось несколько метров, рядом с лодкой взлетел фонтан воды. Зина опустила на колени голову раненого и схватилась рукой за грудь.
— Что с тобой, Зина? — испуганно спросил санитар.— Ранена?
— Я... Я... — закрывая глаза и оседая на корму лодки, прошептала Маресева. — Ничего, пройдет. А вот этому раненому надо...
Так и не договорила девушка, что надо бойцу. Видимо, она беспокоилась о его срочной операции.
6 августа 1943 года Зина Маресева скончалась. В скорбном молчании стояли у гроба солдаты и командиры. Легкий ветерок шевелил ее шелковистые волосы, и казалось, что она разожмет свои плотно сжатые губы, блеснет озорно глазами и запоет, как бывало:
Из родимого домочка. Улечу, как соловей...
Над могилой Маресевой в селе Пятницком, Курской области, солдаты и офицеры дали клятву: «Клянемся, дорогая сестра, что враг еще и еще узнает силу нашего гнева».
Они свое слово сдержали...
Советское правительство высоко оценило подвиг Зины Маресевой, присвоив ей звание Героя Советского Союза.
В селе Черкасском, в небольшом домике, на улице Белый ключ, живут родители героини — Иван Петрович и Анна Васильевна. Они рассказывают пионерам и школьникам о детстве Зины, о том, как она стремилась к знаниям, как горячо любила свою Родину. Свято чтят память ее юные ленинцы. Один из отрядов школы носит славное имя Зины Маресевой.

Автор: Л. САМОЙЛЕНКО, Г. ЩЕРБАКОВ

Героини. Вып. I. (Очерки о женщинах — Героях Советского Союза). М., Политиздат, 1969.
Вернуться к началу
ПартизанЪ
Гость

   




СообщениеДобавлено: Пн Фев 03, 2014 6:17     Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Ульяненко Нина Захаровна

Добавлено: 2013.07.24
Просмотров: 92

По утрам, когда над старым заводом призывно разносятся гудки, они выходят из дому. Для жителей Воткинска стала уже привычной эта картина. Белокурая женщина средних лет, в темном, тщательно отглаженном костюме, на лацкане которого золотистым пятнышком выделяется Звезда Героя, идет бок о бок с девочкой. У девочки в руках портфель и широкая папка с нотами. Мать и дочь направляются по своим делам, приветливо раскланиваясь с прохожими.
— Здравствуйте, Нина Захаровна! — широкой улыбкой встречает ее паренек в синей спецовке.
— Кто это, мама? — спрашивает Таня.
— Он сталевар. Учится у меня в вечерней школе, — объясняет Нина Захаровна дочери. — А вон тот дедушка — его зовут дядя Костя — знал меня еще такой, как ты сейчас. Мимо его дома я всегда бегала в школу.
— Доброе утро, Нина! — кивает из своего садика дядя Костя. — Смотри-ка, Танюшкато твоя вымахала какая, скоро тебя догонит...
— Что ж тут удивительного? — отшучивается Нина Захаровна. — Дети наши растут, а мы потихоньку стареем!
— Ну, положим тебе, Нина, до старости еще далеко. А вот мне, пенсионеру, видать, скоро и на погост пора...
— Что вы, дядя Костя! — говорит Нина Захаровна старику металлургу. — Сейчас у вас забот никаких, знай себе воспитывай внуков... Хватит вам, немало вы за свою жизнь стали сварили...
Разговор с пенсионером дядей Костей сразу напомнил Нине Захаровне, как быстро летит время. Вот и он старик, уже на пенсии, да и дочка ее собственная вон как выросла. А она? Нет, не хочется думать, что молодость уже ушла безвозвратно. Молодость никогда не покидает тех, кто не остыл душой, кто каждый день занят творческим трудом. Вчера па уроке истории она рассказывала молодым рабочим о нашествии Наполеона на Россию в 1812 году. Полтораста лет минуло с тех пор, а люди до сих пор с благодарностью чтят предков, которые отстояли Родину от иноземного нашествия.
Нина Захаровна, видно, увлеклась, когда говорила о поэте-партизане Денисе Давыдове, девушке-кавалеристе Надежде Дуровой, дневники которой она совсем недавно прочитала. И, перекидывая мостик к событиям недавнего прошлого, она вспомнила и свой родной 46-й гвардейский авиационный полк.
День победы — 9 мая 1945 года Нина Захаровна встречала в Берлине. Она шла с подругами по Унтер-ден-Линден, мимо угрюмых Бранденбургских ворот. Над рейхстагом развевалось алое знамя. Среди иссеченных осколками дубов Тиргартена валялись обломки фашистских самолетов...
Радостный, неповторимый день. Тогда, в побежденном Берлине, она думала о том, что воинский долг перед Родиной выполнен и что в великой победе есть частица и ее боевого труда. На закопченной колонне рейхстага подруги оставляли надписи. Нина тоже вывела мелом: «Воткинск — Берлин» — и поставила свою фамилию.
За тысячи километров лежал от Нины в тот день ее родней городок. В Воткинске прошли ее детство и юность, там родилась мечта о полетах.
Валентина Гризодубова, Полина Осипенко и Марина Раскова совершили беспримерный перелет из Москвы на Дальний Восток. Пятнадцатилетняя девочка вырезала из газет портреты летчиц и повесила их над столиком, где готовила уроки. Она не спала ночи, когда разыскивали в далекой приамурской тайге Раскову. Она еще не знала, что спустя четыре года встретится с Мариной Михайловной Расковой как со своим непосредственным командиром, будет слушать ее лекции по аэронавигации.
— Буду летчиком! — заявила она домашним.
— Не женское это дело, Нина, не примут тебя,— отговаривала ее Екатерина Алексеевна.
— Что ты, мамочка! — возражала Нина. — Если ты всю жизнь работаешь воспитательницей в детских садах, то это не значит, что и я должна унаследовать твою тихую профессию. Хочется такого дела, чтоб дух захватывало, а душа пела от восторга! Послушай-ка про Марину Раскову, как она бродила по тайге... Вот мне бы так!
И вот однажды в кабинете начальника Боткинского аэроклуба появилась девушка. Она была худощава, но стройна, с тонкой талией и коротко остриженными волосами золотистого оттенка. Выслушав просьбу ученицы девятого класса Нины Ульяненко, начальник аэроклуба сказал:
— Лет вам, конечно, маловато. Но, раз желание есть, примем!...
Птицей летела девушка в школу. Лицо сияло от счастья.
Теперь сутки для нее стали слишком короткими. Полдня она училась в средней школе, а вторую половину дня проводила в аэроклубе. Ночью готовила уроки и изучала мотор. На рассвете, по росе, шла на аэродром.
— Извелась ты, Нинуша, отдохнула бы, — уговаривала Екатерина Алексеевна.
— Мамочка, если бы ты знала, как интересно жить! — восторженно отвечала Нина. — Вчера я увидела наш Воткинск с высоты птичьего полета... Каму... А потом инструктор спокойно сказал: «Лети, Нина», и я, как живую, ощутила ручку управления в своих руках. Машина отвечала на малейшее мое движение...
Да, именно в ту пору Нина впервые узнала, что есть на свете счастье борьбы, настоящая романтика преодоления трудностей.
Одновременно с десятилеткой Нина окончила аэроклуб. Ей было тогда семнадцать лет. Она научилась летать и навсегда полюбила авиацию. Спустя некоторое время ее приняли на третий курс авиационного техникума.
Началась война. Центральный Комитет ВЛКСМ обратился с призывом к молодежи, окончившей аэроклубы, добровольно вступать в боевые части Военно-Воз-душных Сил. Нина сразу подала заявление с просьбой послать ее на фронт. В январе 1942 года она прибыла в авиационную группу формирования женских полков, начальником которой была Герой Советского Союза Марина Раскова.
И вот первая встреча с прославленным штурманом. Марина Михайловна в летном комбинезоне обходила строй летчиц. Из-под кожаного шлема выбивалась прядь русых волос. Нину больше всего поразили ее глаза: темно-голубые, прикрытые черными ресницами, они будто вобрали в себя всю синеву неба, излучая доброту и глубокую душевную силу. Будучи сама по профессии штурманом, Раскова в это время самостоятельно осваивала летное дело. Она научилась летать на пикирующем бомбардировщике «Петляков-2». Воля, целеустремленность командира в освоении техники вдохновляли летчиц, заставляли их учиться с полным напряжением сил.
Пять месяцев, днем и ночью, шла учеба в полку. В светлые часы усиленно занимались летным и штурманским делом, а по ночам учебными бомбами разили выложенные на земле костры.
Наконец прибыл приказ: «На фронт».
Длинной цепочкой вытянулись в воздухе «Поликарповы». Летчицы вели самолеты на Юго-Западный фронт, к Дону.
Нине запомнилась первая боевая ночь. Самолет ПО-2 с полной бомбовой нагрузкой летел над донецкой степью. Стеной плотного огня загородили путь вражеские зенитки. Было страшно. Иногда хотелось повернуть, уйти назад, но в эти минуты вспомнились слова боевого приказа. Штурман Ульяненко сбросила бомбы точно в цель.
Так начался ее боевой путь. Донбасс, Кавказ... Б предгорьях Кавказа Нина Ульяненко летала больше всего с летчицей Дусей Носаль, девушкой веселой, храброй и очень остроумной.
— Летать с ней было одно удовольствие, — рассказывает Нина Захаровна. — Помню, мы базировались в станице Ассиновской Было что осенью 1942 года. Пришел приказ: бомбить скопление фашистов в населенном пункте Дигора. Чтобы добраться туда, пришлось немало потрепать нервов. Справа — горы, слева — начало Главного Кавказского хребта. Малейший просчет — и врежешься в гору. Наш экипаж вылетал первым, чтобы проложить путь к цели остальным самолетам полка. По данным нашей разведки, в Дигоре прожекторов не было. А когда достигли цели, белые пики лучей вонзились в небо...
Нина Захаровна тяжело вздохнула, поправила прядь волос и взволнованно продолжала:
— Схватили фашисты нашу «крошку» и давай по ней металлом хлестать. У меня сомнение возникло: почему такой сильный огонь и прожекторы? Уж не перепутала ли я, не ошиблась ли на маршруте? Кричу Дусе по переговорному устройству: «Уходи в сторону!»
Дуся Носаль свалила машину на крыло, и со скольжением наш ПО-2 полетел вниз. Наверху рыщут прожекторы, а я мучительно размышляю: неужели под нами не Дигора? Неужели ошиблась? Еще несколько взглядов вниз. Сквозь разрывы облачности по характерной конфигурации местности уточнила место: под нами была Дигора. Опять заходим — опять бьют. Ну и мы им дали. После разрывов бомб вспыхнул большой пожар... Я подумала: лучше, чем этот пожар, ориентира не придумаешь... Всю ночь наши экипажи летали на Дигору, выкуривая фашистов, всю ночь «рус фанэр», как называли враги наш самолет, не давал покоя противнику. В стане врага ходил даже такой анекдот. У русских, говорили фашисты, есть бомбардировщик из фанеры. Он может бросить якорь в определенном месте, стать над ним и положить бомбы с самой высокой точностью. Маленькие, тихоходные ПО-2 внушали такой страх врагу, что фашисты окрестили их «стоячей смертью».
— И в этом была доля истины? — спрашиваем Нину Захаровну.
— Да, враг был недалек от истины, — подтверждает она. — Бомбили наши экипажи с самой высокой точностью. Вы представляете наше душевное состояние, когда мы вылетали на бомбометание по населенным пунктам, где обычно скапливался враг? Ведь там было немало советских людей. Что нам оставалось делать? Выбирали наиболее вероятные места расположения гитлеровцев, кое-что узнавали от партизан. Ну, а если уж точно знали, где обосновался враг, то совершали массированные налеты. Экипажи шли один за другим, с небольшим интервалом по времени, и, как ни бесновались зенитчики, они уже не в силах были предотвратить наши атаки с неба. Бомбы попадали туда, куда им и следовало попадать: сначала на прожекторы и зенитные батареи, а потом на скопища фашистов. И в этот момент было не до переживаний: нужно точно отыскать цель, уйти от обстрела, потом снова зайти на вражеские позиции. Когда работаешь в воздухе, некогда заниматься собственным психологическим анализом. А работали мы очень много. Как-то на рассвете подсчитали с Дусей, сколько времени пробыл наш экипаж в одну из ночей в воздухе. Получилось одиннадцать часов. И это за одну ночь! Откуда только бралась энергия?
Большая энергия рождается в человеке, когда перед ним стоит великая цель. А перед летчицами стояла самая благородная цель — освободить Родину от фашистской коричневой чумы, завоевать прочный мир на земле.
Через год Нину принимали в партию. Было это на Таманском полуострове, неподалеку от Темрюка. Парторг полка Мария Ивановна Рунт зачитала на партсобрании короткое заявление лейтенанта Ульяненко. Нина писала, что готова отдать всю энергию, а если потребуется, то и жизнь во имя великой цели — освобождения Родины.
Потом выступили.рекомендующие. Женя Жигуленко сказала о ней тогда просто:
— Я уверена, что наша Нина никогда не свернет с верного курса, заданного партией. Жизнь отдаст, а не свернет!
— Принять! — пронеслось по рядам. Проголосовали дружно. А вечером Нина делилась своими переживаниями с Руфой Гашевой.
— Ты знаешь, Руфа, вот сегодня, когда меня принимали в партию, я подумала, как мне лучше всего ответить на доверие коллектива. И знаешь, что я решила: стану командиром экипажа. Ведь не зря я в аэроклубе летала самостоятельно. Да и Дуся как-то, когда мы возвращались домой, говорила: «Пора тебе, Нина, летчиком становиться», Наша Дуся погибла, я хочу стать на ее место...
— Я думаю, тебя командование поддержит, — согласилась Гашева. — Пиши рапорт.
Командир полка Бершанская, узнав о желании Ульяненко, разрешила заняться тренировочными полетами. Для восстановления летных навыков Нине не потребовалось много времени. Вскоре она самостоятельно повела ПО-2 на боевое задание.
Где только не пролегал боевой самолет, пилотируемый Ниной Ульяненко! После Кубани она выкуривала фашистов из Керчи и Севастополя, жгла на полях Белоруссии, настигала на дорогах Польши и Германии. Свой девятьсот пятый боевой вылет она совершила над Берлином. И если бы рассказать о каждом из девятисот вылетов Нины Захаровны Ульяненко, то получилась бы большая повесть о мужестве простой советской женщины.
После войны, уволившись из армии, Нина Захаровна вновь вернулась к книгам. Она стала слушателем Курской областной партийной школы, активной общественницей. В 1946 году курские колхозники оказали ей большое доверие, избрав своим депутатом в Верховный Совет Российской Федерации.
Где бы ни находилась в бурные боевые годы Нина Захаровна, куда бы ни забрасывала ее судьба, она никогда не расставалась с мечтой вернуться в родной Воткинск, в родную Удмуртию.
Нина Захаровна мечтала о таком деле, где бы она могла принести наибольшую пользу своему народу. Два года учебы в партийной школе разожгли в ней страсть к знаниям. Она поняла, что останавливаться нельзя, нужно идти дальше, и подала заявление на исторический факультет Удмуртского педагогического института. Быстро пролетели годы учебы. И хотя жилось нелегко — у нее росла дочь Танечка, — училась самозабвенно. Она была настолько увлечена, что ей вновь стали малы сутки. Это и понятно: ведь чем больше учишься, тем больше хочется знать...
После окончания института Нину Захаровну назначили директором Светлянской школы Боткинского района. И когда она рассказывала о героических событиях недавнего прошлого, перед школьниками вновь и вновь представал замечательный путь их учительницы, сменившей боевой самолет на учебный класс, на благородное дело наставника нового поколения.
Сейчас Нина Захаровна работает преподавателем истории в одной из средних школ Воткинска.
Гудят заводские гудки по утрам. Сотни людей, встречаясь и здороваясь с Ниной Захаровной, вновь и вновь желают ей счастья и удач на благородном посту воспитателя юного поколения. И многие ребята, глядя на нее, мечтают повторить геройский подвиг своей учительницы в космических далях, в труде на благо своей Отчизны.
1962 г.

Автор: В. Смолин

Героини. Вып. 2. (Очерки о женщинах — Героях Советского Союза). М., Политиздат, 1969.
Вернуться к началу
ПартизанЪ
Гость

   




СообщениеДобавлено: Пн Фев 03, 2014 6:17     Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Боровиченко Мария

Добавлено: 2013.07.24
Просмотров: 134

10 августа 1941 года, в один из самых трудных дней для столицы Украины — города Киева, со стороны противника через линию нашей обороны перешли двое — мужчина и девочка. Я сказал, чтобы их привели на командный пункт. Первой в блиндаж вошла девочка, смуглолицая и черноглазая, в коротком порванном ситцевом платьице, босая. За ней — коренастый, небритый мужчина лет сорока пяти, с густой сединой на висках, в синей косоворотке и тоже босой. Девочка старалась держаться поближе к мужчине и с доверчивостью ребенка смотрела то на меня, то на окружающих офицеров.
Мужчина рассказал, что линию фронта они перешли возле трех тополей у колодца. Там еще есть небольшая сторожка лесничего, мимо сторожки проходит канава, вот по этой канаве и проползли... Правда, чуть было не попали к немцам.
Дальше говорила девочка:
— Мы с дядей из села Мышеловка, зовут меня Машенька, фамилия Боровиченко... А потом мы быстро бежали... Ух, как бежали! А пули по деревьям только чик-чик... Вот посмотрите, — Машенька с детской наивностью подняла платьице. Смотрите, товарищ начальник, осталась царапина.
— Хорошо, что только царапина. Но скажи мне по правде, Машенька, ты знала, какой это риск? Фашистов здесь очень много.
— И все-таки мы решили прорваться к своим, к вам, товарищ начальник, — ответила она улыбаясь.
— Ты все же знала, что это опасно?
На смуглом лице ее и в черных больших глазах промелькнуло удивление.
— Конечно, знала. Но как это, товарищ начальник, объяснить вам? Мы не могли там оставаться. Мы все равно должны были прийти.
Она сунула руку за вырез платья, достала какую-то книжечку и подала мне. Это был комсомольский билет ученицы 9-го класса Марии Боровиченко. С маленькой карточки на меня смотрело совсем еще детское лицо.
— Что ж, для вас, людей решительных и смелых, у нас найдутся дела, — сказал я.
Глаза Машеньки засияли.
— Идите в отдел тыла бригады, там вас и устроят. Машенька и ее дядя были зачислены бойцами военно-десантной бригады.
К 13 августа наши войска южнее Киева заняли поселок Жуляны, выбили фашистов из сельхозинститута, Красного Трактора, Илюшиных Дворов, Голосеева, Мышеловки.
Теперь-то черноглазая девочка из Мышеловки и ее дядя могли бы вернуться домой. Однако позже я узнал, что они остались в бригаде.
Когда наш первый батальон, которым командовал капитан Симкин, ворвался в здание сельхозинститута и в нем завязалась рукопашная схватка, среди бойцов-десантников оказалась и маленькая смуглая санитарка. Она успела вынести из коридора института трех наших раненых солдат.
Удивленный отвагой этой девочки, капитан Симкин приказал ей вернуться в батальонный санитарный пункт. Однако через несколько часов капитан снова увидел санитарку во дворе института: она перевязывала руку нашему пулеметчику и над чем-то смеялась. За поясом у нее торчал трофейный немецкий пистолет.
Симкин рассердился:
— Как ты посмела не выполнить приказа? Только и недоставало, чтобы дети здесь под огнем бегали. Сейчас же в санитарный пункт!... А через полчаса капитан Симкин был тяжело ранен. Теряя сознание, он увидел черноглазую девочку с тяжелой санитарной сумкой через плечо, бегущую к нему сквозь дым и пыль боя.
По-видимому, фашисты решили захватить командира живым. Трое гитлеровцев одновременно бросились к раненому капитану, но Машенька успела подбежать раньше. Припав на колено, она выхватила пистолет и убила двух фашистов, третий шарахнулся в сторону и залег за кучей щебня. Он вскинул автомат, прицелился, однако дать очередь не успел: кто-то из бойцов метнул гранату, и она грянула взрывом, далеко разбросав щебень.
После боя, в минуты затишья, когда раненые были отправлены в тыл и прибыло новое пополнение, солдаты обступили Машеньку, не скрывая удивления и восторга.
— Откуда же ты такая, девочка, тут появилась? Бесстрашная и словно заколдованная от пуль...
— Мечтала я учиться в этом институте, — говорила Машенька, — а пришлось за него воевать. Вот ведь как в жизни бывает.
В боях за сельхозинститут Машенька получила первое боевое крещение. Ее имя было упомянуто в боевом донесении. Я подумал: девочка так отважна потому, что еще не понимает, какая опасность грозит ей на каждом шагу. В тот день я не знал, что еще не раз услышу ее имя.
После боя под Киевом бригаду, которой я командовал, перебросили на отдых под Конотоп. Но отдых был очень коротким. Уже на второй день после нашего прибытия сюда в небе появились вражеские самолеты. Фашисты будто собрались испепелить землю и сыпали бесчисленные тонны бомб.
А положение на фронте становилось все более сложным. Враг прорвал оборону у Киева, перешел через Днепр и двинулся в наши тылы. Над войсками, оборонявшими Киев, нависла очень серьезная опасность. Они могли быть отрезаны и окружены. В этих условиях самым главным было остановить врага.
Я получил приказ перебросить бригаду на южный берег реки Сейм и занять там оборону.
Трудным был наш ночной бросок, но в назначенный день, 4 сентября, мы уже рыли окопы на берегу Сейма, устанавливали противотанковые пушки, готовили к бою пулеметы и минометы.
Через четыре дня командиры первого и второго батальона доложили мне, что на северном берегу Сейма, вблизи деревни Мельня, появилась вражеская пехота и что она готовится к переправе.
Мы тоже не теряли времени даром и были готовы встретить непрошеных гостей. Я решил побывать в батальоне, который занимал оборону у железнодорожного моста через Сейм. Со мной пошли два автоматчика.
Едва мы прибыли в батальон и вошли в блиндаж командира, как фашисты открыли по нашим позициям ожесточенный огонь из орудий и минометов. Передовые подразделения гитлеровцев начали в это время спускать на воду надувные резиновые лодки. Я сказал телефонисту, чтобы он соединил меня с командиром нашей бригадной артиллерии, которому приказал немедленно открыть огонь по переправе противника.
Как только грянула наша артиллерия, в передовом отряде противника поднялась невероятная суматоха. Тяжелый снаряд разорвался в гуще пехоты врага, и в небо полетели какие-то обломки и тряпки. Батальон открыл огонь, но речка в этом месте была неширока, и несколько лодок успело причалить к нашему берегу.
С обеих сторон теперь началась такая стрельба изо всех видов стрелкового оружия, какой я не видывал за время войны. Фашисты буквально захлестывали наши окопы свинцовым дождем. Под этой огневой завесой они, видимо, надеялись пересечь реку. Мы заметили, что на середине ее появилось еще с десяток лодок. Под прикрытием берега, выступавшего здесь обрывистым мыском, лодки были для наших пулеметов недосягаемы.
Солдаты противника уже ворвались на железнодорожный мост, который был немного поврежден, и сразу же принялись исправлять повреждения. Если бы им удалось быстро отремонтировать мост, фашистское командование немедленно бросило бы против нас танки. Но иногда случается, что исход боя решает один солдат. Если боец умеет оценить обстановку и правильно выбрать позицию, он и один в поле воин!
Мы это поняли в те минуты, когда с правого фланга вдоль русла реки неожиданно заработал наш станковый пулемет. Длинная очередь — и немецкие саперы полетели с моста в воду. Вторая очередь — и переправа противника была парализована. До чего же точно работал наш пулеметчик! Полсотни фашистов уже бултыхались на середине реки. Пробитые пулями их лодки выпустили воздух и стали похожими на мокрое тряпье, а «максим» все строчил над самой водой, и брызги от пуль вспыхивали на солнце.
Я спросил у командира батальона, кто этот пулеметчик. Он удивленно пожал плечами.
— Право, не могу сказать...
— После боя пришлите ко мне этого пулеметчика,— сказал я. — Объявлю ему благодарность и представлю к награде. Бригада должна знать своих героев.
Затишье продолжалось лишь несколько минут, а потом над рекой опять загрохотало. Фашисты не жалели боеприпасов.
За время этого огневого шквала они обрушили на нас тонны металла. Но как ни старались враги оглушить нас и прижать к земле, их пехота, успевшая переправиться через реку, была уже полностью уничтожена.
Стрельба постепенно затихала, и наши бойцы устало улыбались друг другу: всем было ясно, что расчет противника с ходу переправиться через Сейм был сорван.
Но ясно было и другое: с подходом главных сил фашисты начнут еще более мощное наступление. Поэтому нам нужно было дорожить каждой минутой затишья — отправить раненых в тыл бригады, доставить боеприпасы, накормить бойцов.
Пробираясь меж окопами, я встретил начальника санитарной службы Ивана Охлобыстина. Мне очень нравился характер этого человека: он никогда не унывал. Даже при яростной бомбежке под Конотопом, когда мы были почти заживо похоронены под обломками блиндажа, этот человек нашел в себе силы шутить и смеяться. Веселым он выглядел и сейчас, хотя шинель на нем была изорвана осколками.
— Ну жаркий денек! — заговорил он улыбаясь. А каковы наши десантники? Огонь ребята! Однако, товарищ полковник, с некоторыми из них я не могу справиться.
Человек, понимаете ли, серьезно ранен, и ему необходимо немедленно следовать в тыл, но он не желает уходить с поля боя. Таких я уже свыше десятка насчитал. Как же быть с ними?
— Оказать медицинскую помощь и оставить в строю. После боя вы сообщите мне их фамилии.
— Все же это непослушание и непокорство.
— Нет, Иван Иванович, это высокий пример!
Неподалеку от нас в балочке остановилась санитарная машина. Рослый санитар легко подхватил раненого, передал его в кузов другому и захлопнул дверцу, собираясь уезжать, но девичий голос задержал его:
— Подождите, еще трое раненых...
Я узнал ее, это была Машенька. Запыленная, в изорванной шинели, она осторожно несла с подругой раненого офицера.
Как-то неуловимо изменилось ее лицо: строгая морщинка пролегла меж бровей, глаза смотрели напряженно и сурово.
Охлобыстин подошел к девушкам, помог им поднести раненого к машине и, прикоснувшись к плечу Машеньки, спросил:
— Сколько сегодня вынесла? Машенька выпрямилась:
— Десять... Трех от самой реки.
Охлобыстин внимательно осмотрел ее с головы до ног и обернулся ко мне:
— Товарищ комбриг, на минутку... Посмотрите на ее шинель! Он наклонился, взял изорванную полу шинели, потом легонько повернул сандружинницу вполоборота ко мне.
— Семь пулевых пробоин! Да, Машенька, крепко тебе везет. А все-таки жаль новенькую шинель да еще подобранную по фигурке, совсем проклятые фашисты испортили. Придется тебе, Машенька, заказывать новую шинель.
Девушка смутилась. Виновато опустив голову и словно извиняясь, она сказала негромко:
— Я это поправлю, товарищ полковник... Только закончится бой, все прорехи заштопаю. Иголка и нитка всегда при мне.
— Пустяки, девочка. Главное, что ты сама цела. А пишет ли дядя? — Глаза ее радостно засияли.
— Вы помните моего дядю?
— Еще бы не помнить двух добровольцев-разведчиков из Мышеловки! Мы тогда крепко накрыли фашистскую артиллерию, и это благодаря вашим сведениям. А тебе довелось побывать дома после боя?
— Довелось...
Запыхавшись, к нам подбежал командир батальона и спросил:
— Значит, вы сами разыскали ее, товарищ полковник?
— Нет, я никого не искал.
— Но вы спрашивали, кто указал позицию пулеметчику. Это она, Машенька из Мышеловки! Она помогала ему тащить пулемет, и они вместе вели огонь по переправе.
— Фамилия пулеметчика?
— Рядовой Дмитрий Михайлович Иванов...
— Да, это Дима Иванов, — сказала Машенька.— Сначала он не соглашался. Говорил, что очень далеко. А потом как жахнули мы по фашистам, так лодки и закувыркались посреди реки.
Я удивился Машеньке. И было чему удивляться. Она совершила подвиг, маленькая киевлянка, и не ведала об этом. Наверное в эту минуту я очень внимательно посмотрел на нее, на пробитую пулями шинель, и Машенька смутилась. Запахивая полы шинели, она повторила чуть слышно:
— Вот беда... Штопки на целый вечер...
За время войны я видел много трогательных сцен, однако, пожалуй впервые был так глубоко тронут всем обликом этой девочки на переднем крае, смущенной и опечаленной тем, что не успела заштопать пробитую фашистскими пулями шинель.
— Спасибо тебе, Машенька из Мышеловки, — сказал я. — Спасибо, родная, что идешь ты с нами трудной этой военной дорогой. Спасибо за наших раненых воинов, которых ты спасла. Родина и твой родной Киев не забудут твоей отваги и твоей сердечной доброты, славная девочка наша, дочь бригады...
В тот же день я подписал реляцию о награждении орденами пулеметчика Иванова и санитарки Марии Боровиченко.
Машенька впервые встретилась с Мишей Кравченко в бою. После этой встречи между ними установилась настоящая большая дружба.
Маша — разведчица и санитарка. Миша — старший фельдшер санитарной роты 34-го гвардейского стрелкового полка.
Если Миша работал один, его спрашивали:
— Миша, а где Маша?
Машу и Мишу знали в каждой роте дивизии, в каждом ее взводе, их любили, им верили.
Это доверие и любовь они заслужили. Я знаю, что и поныне живы десятки людей, которых в тяжелые, решающие минуты выручили в боях из беды Миша и Маша.
В Сталинграде бойцы 13-й гвардейской ордена Ленина стрелковой дивизии бесстрашно сражались за каждую площадь и улицу, за каждый квартал и дом, за каждый подвал и этаж.
Ранним утром 24 сентября я находился на командном пункте. Вокруг дымились развалины зданий, догорали остатки деревянных домов. Грохот танковых пушек, треск автоматов и пулеметов сливались в сплошной прерывистый гул. В воздухе то и дело взвизгивали пули, с коротким, пронзительным звоном рвались мины, и осколки, впиваясь в стены, дробили кирпич.
Залегая в бомбовых воронках, укрываясь за грудами щебня и остатками стен, наши автоматчики косили фашистов с расстояния в двадцать — тридцать метров. Близко от меня разорвалась граната, рыжим клубком взлетела глинистая пыль, и, словно из самой пыли, пронизанной коротким блеском огня, вдруг поднялся человек.
Это была Машенька. Осматривая свою медицинскую сумку, она сказала кому-то с досадой:
— Ну что за паршивец — прямо в сумку влепил! Из-за развалин молодой голос отозвался:
— Больше не влепит, я его уложил...
Машенька бросилась через провал в стене, и только она исчезла, как на том месте, где стояла, грянула взрывом мина.
Я успел подумать: «Счастье». Промедли она лишь несколько секунд, и вес было бы кончено. Но она услышала стон раненого и поспешила на помощь. Так иногда случается на войне: человека спасает исполнение долга.
А еще через две-три минуты я увидел и Мишу Кравченко. Запыленный, в изорванной шинели, он осторожно нес вместе с Машенькой среди развалин тяжело раненного солдата. Им предстояло пройти по переулку, где противник простреливал каждый метр пространства, и я крикнул Кравченко, чтобы они шли вдоль стены.
Возвращаясь на свой наблюдательный пункт, я видел, как Маша и Миша снова вошли в дымящийся квартал.
В тот день у них было много работы, и такой работы, которая не ждет, ибо каждая минута промедления— они постоянно помнили об этом — измерялась кровью солдат.
После встречи в бою в конце сентября я долго не видел ни Мишу Кравченко, ни Машу Боровиченко. Из донесений я знал, что они по-прежнему в дивизии и что командир полка дважды представлял их обоих к наградам.
За два дня до уничтожения окруженной вражеской группировки, когда над истерзанным городом прогремел последний выстрел, я встретил Машеньку и Мишу в поселке Красный Октябрь.
Был вечер. В городе по-прежнему слышались громы орудий, и над Мамаевым курганом, изрытым снарядами и пропитанным кровью, висело тяжелое облако дыма. Там, на западном склоне, снова шел ожесточенный бой, но каждый наш воин помнил, что это были последние судороги фашистской армии. Она еще сопротивлялась. Бессмысленно гибли тысячи немецких солдат. Горели их танки; падали, зарываясь в землю, их самолеты; взлетали на воздух от огня прямой наводкой их дзоты и блиндажи. Дивизии захватчиков таяли с каждым часом, и в самом воздухе, насыщенном запахами горелого железа, порохового дыма и крови, уже угадывалась наша победа.
В этом многострадальном городе, где воины месяцами жили среди развалин, спали в подвалах, на щебне, на снегу, многим из них, конечно, было не до бритвы, не до иголки и утюга. А я всегда ценил в солдате подтянутость и аккуратность — проверенный признак внутренней дисциплины. И мне приятно было встретить двух солдат, которые, казалось, только что возвратились с парада.
Машенька и Миша Кравченко были одеты в новенькие шинели и ушанки, на ногах — добротные да еще начищенные сапоги. Минутой позже, разговаривая с ними и присмотревшись, я заметил на их шинелях множество штопок, но сделаны эти штопки были так искусно, сукно разглажено так старательно, что с первого взгляда — ни дать ни взять, — новая шинель. Конечно же это Машенька в свободный ночной час где-то в уцелевшем подвале занималась фронтовой одеждой. И выглядели оба свежими, радостными, будто и не были долгие месяцы в боях.
Они тоже обрадовались встрече, и, когда я спросил, куда они спешат, Кравченко встал по стойке «смирно» и доложил:
— Выполняем приказ командира медсанроты. Направляемся в цех завода «Красный Октябрь», чтобы осмотреть раненых. Ночью предстоит их эвакуация за Волгу, и мы должны отобрать первую группу.
— Вид у вас молодецкий, товарищи, — сказал я и заметил, как радостно просветлело лицо Машеньки. — Дня через два-три, когда мы разобьем окруженного врага, поставлю я вас перед строем и скажу солдатам: вот пример...
— Мы в своей санитарной роте уже совещались об этом, — сказала Машенька. — Решили, что сразу же после того, как уничтожим в городе врага, все шинели, гимнастерки, шаровары, белье — в дезинфекцию и в ремонт. Через день, через два наша гвардия будет выглядеть как на параде!
— Правильно, Машенька! Тут наши врачи и санитары должны себя показать. Вам ведь и в мирные дни нет передышки.
Она задумчиво посмотрела на близкие дымы пожаров:
— В такое время мы живем! Но и в это время есть на земле радость...
Миша улыбнулся:
— Мы считаем минуты: сегодня или завтра, или, может быть, через день окруженные фашисты поднимут лапы. Какой это будет праздник! Особенно наш...
— Почему ваш... особенно?
Они переглянулись, и я понял, что две эти жизни словно бы слились в одну, а Кравченко подтвердил мою догадку:
— Когда кончится битва, мы... поженимся...
— Ну что ж, дорогие, — сказал я им, — успехов и долгой жизни!
Мог ли я знать в ту минуту, что вижу Мишу Кравченко в последний раз! Через два часа мне сообщили, что военфельдшер Михаил Кравченко убит вражеским снайпером в цехе завода «Красный Октябрь».
Позже я узнал, как это случилось. Фашистский снайпер притаился в развалинах на территории завода. Долгое время он ничем не выдавал себя, видимо имел задание убить кого-нибудь из наших высших офицеров. Но, кроме санитарок и санитаров, в цех никто не входил. Потом появился Кравченко. Здесь, среди медсестер и санитаров, он был старшим, и его приветствовали, как начальника. Снайпер, наверное, решил, что дождался высокой жертвы.
Когда, просматривая список раненых, Миша остановился посреди цеха и, вдруг уронив бумагу, медленно опустился на бетонированный пол, Машенька бросилась не к нему, нет, она метнулась к провалу в стене, откуда прогремел выстрел. Подхватив на бегу сломанный костыль, она надела на его конец свою ушанку и осторожно подняла над провалом. Ушанка тотчас же была пробита пулей.
Тщательно осмотрев ушанку, Машенька определила, откуда стрелял враг. При ней постоянно были две гранаты. Она пробежала вдоль стены и скользнула в другой пролом, у самого фундамента. А через минуту прогремели два разрыва гранат, и вражеский снайпер смолк навсегда.
Она вернулась в цех и молча опустилась перед Мишей на колени. Казалось, он спал, а она хотела поднять его, разбудить. Но Кравченко был мертв. Кто-то из санитаров с трудом отнял ее руки от его рук...
А летом 1943 года погибла и Машенька Боровиченко...
Прошло много лет с того дня, когда отгремели последние артиллерийские залпы. Но боевые товарищи не забыли свою отважную подругу.
В пригороде Киева, в Мышеловке, именем Марии Боровиченко названа большая улица. По этой улице Машенька ходила в школу. И средняя школа № 122, где она училась, тоже названа ее именем. Во дворе школы установлен памятник-монумент. В школе есть ее комната. Пионеры и комсомольцы бережно хранят здесь ее фотографии, грамоту, вырезки из газет, все, что связано с именем героини.
Из Киева, из других городов Украины в День победы в село Михайловское, что под Обояныо, выезжают делегации комсомольцев и пионеров, чтобы возложить венки на скромную могилу Машеньки. И когда притихшая молодежь стоит здесь перед ее портретом, верится, что и она незримо входит в тесную шеренгу молодых друзей.
О Марии Боровиченко создан по книге «Машенька из Мышеловки» художественный фильм «Нет неизвестных солдат», а 8 мая 1965 года Указом Президиума Верховного Совета СССР Марии Боровиченко присвоено посмертно высокое звание Героя Советского Союза.
Да, в рядах нашей армии нет неизвестных солдат, и каждый подвиг, свершенный во имя Родины ее сыновьями и дочерями, вечно живет высоким примером в благодарной памяти народа.

Автор: А. РОДИМЦЕВ, гвардии генерал-полковник, дважды Герой Советского Союза

Героини. Вып. I. (Очерки о женщинах — Героях Советского Союза). М., Политиздат, 1969.
Вернуться к началу
ПартизанЪ
Гость

   




СообщениеДобавлено: Пн Фев 03, 2014 6:18     Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Морозова Анна

Добавлено: 2013.07.24
Просмотров: 86

С тазом под мышкой шла Аня по улице военного городка. Она помнила этот военный городок еще тогда, когда он строился до войны, когда вокруг, как и сейчас, пахло весной, известью и краской. Только тогда дома строили команды красноармейцев. Голые по пояс, загорелые, перекидывались они улыбками и шуточками с девчатами, провожали взглядами ее, Аню Морозову, когда она, надев свое белое ситцевое платье, шла со справкой об окончании восьмилетней сещинской школы наниматься вольнонаемным писарем в штаб летной части.
Давно исчезли те красноармейцы из сещинского военного городка, давно не ходят они в поселок Сещу к девчатам. Многие из них уже, наверное, отдали свои молодые жизни за Родину где-нибудь под Москвой, под Сухиничами или Людиновом, где зимой стал фронт.
Немцы сразу же не только полностью отстроили авиабазу, но и заметно расширили ее. А осенью они занимались лишь восстановительными работами, потому что не собирались задерживаться в Сеще. Летчики, возвращаясь на базу после бомбежек Москвы, рассказывали своим, будто Кремль они уже дотла разрушили, будто Москва вот-вот, с часу на час падет и тогда по плану, утвержденному самим Герингом, эскадры 2-го флота люфтваффе, подчиненного генерал-фельдмаршалу Альберту Кессельрингу, перелетят из Сещи в Тушино и на Центральный аэродром в Москве. Но эти триста километров — от Сещи до Москвы — оказалось не так легко преодолеть.
Аня еще в ноябре сорок первого видела, как в Сещу через Рославль и Брянск немцы начали ввозить иностранных рабочих — сначала поляков и чехов, а потом французов, румын, испанцев. На каких только языках не говорили в Сеще! А немцы бахвалились:
— Летают только немцы, а снаряжает их в полет вся Европа!
Гитлеровцы считали свою авиабазу неприступной. За последние недели Аня и ее друзья очень внимательно приглядывались и к этим тяжелым зениткам, что стояли недалеко от контрольно-пропускного пункта у выхода из военного городка, к пеленгаторам с крутящимися крыльями, к зловещим амбразурам дотов на подступах к Сеще. Аня знала: оберштурмфюрер Вернер хвастался, что база на замке и ключ от замка в кармане у него, Вернера. Его эсэсовцы и фельджандармы создали «мертвую зону» вокруг базы. Вся территория в радиусе пяти километров находилась на особом режиме. И режим этот сулил мучительную смерть каждому, на кого падало подозрение Вернера и его помощников.
... Вот и двор цейхгауза, в котором Аня вместе с другими женщинами уже столько беспросветных месяцев стирает немецкое белье. Женщины стоят с распаренными лицами у грубо сколоченных столов, полощут белье в дымящихся паром корытах.
— Ну как, Аня, — окликает ее Люся Сенчилина,— получила новое удостоверение? Как на фотокарточке вышла? Красивая?
Люська совсем еще девчонка на вид, хотя ей уже стукнуло восемнадцать. Маленькая, юркая, озорная. За ней нужен глаз да глаз. Долго не решалась заговорить с ней Аня, а потом, когда наконец доверилась ей, не пожалела. Люська отлично справилась с нелегким заданием: познакомилась с поляками. Аня всегда с улыбкой вспоминала, как готовились они, совсем молоденькие и неопытные подпольщицы, к этому знакомству.
Вот и сейчас, наливая кипяток в корыто, она вспоминала тот майский вечер, когда они собрались у Люси в горенке.
— Может, придется вести себя как кокетка какая-нибудь,— говорила Аня своим подругам Люсе и Паше Бакутиной, красивой и стройной девушке, на которую Аня возлагала особые надежды. — Придется заигрывать с этими поляками, флиртовать, может, даже вино пить и целоваться.
Люська тут, конечно, не удержалась, прыснула.
— Вот ты всегда так, Люська! — укоряла ее Аня. — Тебе все хиханьки да хаханьки. Провалишь дело — в гестапо будешь ответ держать!
Потом они долго наводили красоту: примеряли серьги и бусы Люсиной мамы...
И они познакомились с поляками — с долговязым Яном Маньковским, с приземистым Яном Тымой, веселым Вацлавом Мессьяшем и юным Стефаном Горкевичем. Все они были рабочими строительной команды, их насильно мобилизовали гитлеровцы в Познани и отправили на Восточный фронт. Особенно повезло Люсе: в нее не на шутку влюбился один из Янов. Долговязый Ян, которого его друзья прозвали Яном Маленьким в отличие от низкорослого Яна, которого прозвали Яном Большим.
Поначалу Аня собиралась выведать через Люсю у влюбленного Яна какую-нибудь военную тайну, а потом под угрозой разоблачения заставить его работать на себя. Но вскоре она поняла, что польские парни сами давно искали связи с деятельными врагами гитлеровцев, у них у самих чесались руки по настоящему делу. Они слишком хорошо помнили дымящиеся развалины Варшавы и зверства швабов на родной Познанщине.
Составить подробный план авиабазы — вот какую задачу поставила Аня перед поляками. И день за днем стал выполняться этот план. Днем поляки старались попасть в разные рабочие группы, чтобы скорее разобраться в этой сложной и мощной машине — Сещинской авиабазе. Стефан — он был зенитчиком во время обороны Варшавы — помог друзьям научиться узнавать типы самолетов, калибры зениток. Пригодился и военный опыт Яна Большого — бывшего капрала польской армии. Но успех дела решали молодое бесстрашие и ненависть к врагу...
— А ты неплохо получилась на фото, — сказала Люся, возвращая Ане удостоверение. — Только печать все портит. Фашистская печать, — добавила она шепотом.
С фотографии смотрела девушка лет двадцати, со строгой прической коротко остриженных темно-русых волос, серыми умными необыкновенно глубокими глазами и твердой линией рта. Легкая улыбка залегла в углах этого рта. Улыбка, которая теперь, когда план благополучно передан партизанским разведчикам в Клетнянский лес, часто не сходила с губ Ани Морозовой.
Правда, вчера вечером улыбка эта потускнела. Дело в том, что Ян Маленький и его друзья устали ждать. Их разбирало нетерпение.
— А может быть, у вас связи нет с Красной Армией? Ох, какие ночи стоят! Может, немцы правы, и у ваших совсем самолетов не осталось?
Они сидели в саду Аниного дома, среди белой кипени цветущих яблонь.
— Мы свое дело сделали, — терпеливо отвечала Аня. — План передан кому надо.
— Но почему же они не бомбят?! Эта тишина меня с ума сведет!
— Тише! Я не командующий ВВС!
Потом, когда Ян понуро ушел, Аня пошла домой и еще долго сидела у открытого окна, глядя, как в небе скрещиваются лучи немецких прожекторов, вдыхая запах цветущих яблонь и слушая до смерти надоевший мотив «Лили Марлен», который наигрывали, проходя по улице, подвыпившие немцы.
Странная это была весна. В роще, где немцы укрыли склад авиабомб, заливался соловей, над яблонями вновь и вновь, держа курс на восток, проносились на бреющем полете «юнкерсы», а неподалеку, на Первомайской, Ян Маленький в первый раз целовал Люсю Сенчилину. Странная весна, принесшая много горя и немножко радости. Но самое главное, что принесла эта весна Ане Морозовой и ее друзьям, было ни с чем не сравнимое чувство нужности и важности того дела, которое они сообща тайно делали...
Первая большая радость — это установление связи (наконец-то после долгих и мучительных поисков) с клетнянскими партизанами. Полгода, рискуя жизнью всей своей немаленькой семьи, прятала Аня у себя дома незнакомую беглянку—-молодую девушку, бежавшую из лап смерти, из смоленского гетто. А связавшись наконец с партизанами, Аня смогла отправить Женю в лес. Это был первый счастливый день после того рокового дня, когда Аня вернулась в занятую врагом Сещу.
Осенью и зимой Женя работала на кухне столовой немецких летчиков. Горячая, порывистая, она выдала себя нечаянным дерзким словом переводчику комендатуры Отто Геллеру, а тот донес на нее. И погибла бы Женя лютой смертью, как шесть миллионов ее соплеменников, если бы не предупредил Аню о готовившемся аресте Жени унтер-офицер и помощник казначея чех Венделин Робличка.
И вот теперь Женя спасена, а замечательный чешский патриот Робличка передает ей, Ане, сведения, дополняя разведку поляков. Уже создается кроме небольшой, но такой ценной польской группы чехословацкая группа: Венделин Робличка привлек к разведке своего соотечественника Герна Губерта, унтера из роты аэродромного обслуживания. В офицерском казино работает верная девушка Таня Васенкова...
Стирая в тот день горы ненавистного немецкого белья, Аня и Люся то и дело поглядывали на восток, за крыши казарм, хотя они совсем и не надеялись, что самолеты с красными звездами осмелятся днем появиться над Сещей. Да и который день, как назло, бушевали там, на востоке, майские грозы!
Как-то Ян Большой сказал:
— Это будет самая великолепная гроза в моей жизни!
А Ян Маленький добавил, улыбаясь своей озорной, пылкой улыбкой, которая так нравилась Ане:
— И быть может, последняя гроза. Ведь бомбить будут не только швабов... Скорее бы, холера ясна!
И вот началось... Не на восточных подступах, а на станции залаял скорострельный пулемет. Краснозвездные самолеты появились там, где немцы ожидали свои самолеты, — со стороны солнечного заката. Еще недавно эти немцы смеялись во время неудачных советских бомбежек: «Ивану не пройти! Сеща обороняется лучше Москвы! Рус фанер, воздушные гробы! Вся русская авиация пошла на дюралевые ложки!». А сейчас, застигнутые врасплох, увидели они, как в окрашенном алым светом заката военном городке и на аэродроме с чудовищным грохотом вырастают гигантские кусты пламени и дыма. Почти на бреющем полете проносились над базой стремительные штурмовики. Начиная с Брянского шоссе они поливали базу градом пуль, бросали бомбы на важнейшие объекты. За первой ревущей волной «ястребков» и штурмовиков пронеслась вторая волна... И опять бомбы ложились точно в цель, опять без промаха били пулеметы. С большим опозданием завыли сирены воздушной тревоги, почти неслышные из-за адского грохота вокруг.
Раскалывались казармы, рушились доты. Бушующим морем огня пылал склад авиационного бензина в березовой роще. На вспаханной бомбами взлетно-посадочной бетонной полосе горели «мессеры» и «юнкерсы»... В разные стороны бежали летчики, техники, рабочие.
Женщины, стиравшие во дворе цейхгауза белье, бросились врассыпную. Взрывом раскидало корыта и развешанное на веревках белье. Над головой загрохотало, по земле, по заляпанным грязью солдатским рубахам пронеслись черные тени штурмовиков.
— Наши! Наши!—взбудораженно, в исступлении шептала Аня, прижимая трясущиеся руки к груди.— Бейте их! Бейте!
Тут и там застучали зенитки. Но всюду теперь плыли клубы черного маслянистого дыма. В этой завесе смолк шум моторов краснозвездных самолетов.
А на другой день с утра Аня опять стирала белье. Немцы, злые и мрачные, распустили прачек по домам. Из-за, бомбежки не было воды: разрушенный водопровод нуждался в ремонте. А в колодцах осыпалась земля — так она тряслась в Сеще под бомбами, — и вода была грязная и мутная.
День первой бомбежки был, пожалуй, самым счастливым для Ани днем в занятой врагом Сеще. А прожила она в Сеще при немцах по соседству с гестапо целых два года. И эти два года были двумя годами непрерывного подвига, 24 месяцами под бомбами и очередями из скорострельных крупнокалиберных пулеметов. И конечно, в этой жизни в подполье, когда Аня и ее друзья — подпольщики вызывали огонь на себя, было больше черных дней, чем дней счастливых...
Много трудных и славных дел на счету у сещинских подпольщиков. По заданию нашей разведки они похитили в военном городке немецкий противогаз новейшего образца, а партизаны переправили этот важный трофей самолетом на Большую землю. Они сообщили партизанам отряда Данченкова о ночном санатории немецких асов в деревне Сергеевке, куда выезжали свободные от полетов летчики, и партизаны нанесли ночью такой удар по люфтваффе, какой редко приходилось гитлеровским вооруженным силам испытывать в воздухе.
Подпольщики проникали в штабы и узнавали подробности карательных операций германского командования против партизан. Они вели и контрразведывательную работу: свои люди в немецких штабах, во вспомогательной полиции предупреждали подпольщиков о планах оберштурмфюрера Вернера, о засылке предателей-лазутчиков в партизанские отряды. Крепли связи с подпольщиками Рославля, Дубровки, Рогнедина, Жуковки...
Невозможно подсчитать, какой урон нанесли врагу герои интернационального сещинского подполья. И кто знает, сколько спасли они наших солдат на фронте, наших летчиков, жителей Москвы и многих других городов, взрывая авиабазу изнутри, наводя на нее в течение многих месяцев советские самолеты!
За всеми делами героев Сещи незримо стояла Аня Морозова, ставшая мужественным подпольным вожаком. Внешне она осталась все той же Аней. Зимой бегала в кожаной тужурке и платке, летом в белом платье. Хлопотала по хозяйству, ухаживала за маленькими сестренками и стиркой зарабатывала на хлеб жившей впроголодь семье. Никому в голову не приходило, что двадцатилетняя Аня Морозова руководит подпольной организацией.
... Фельджандармы, дежурившие на КПП, задержали команду польских рабочих, тщательно обыскивают их, заглядывают в сумки.
— Диверсантов ищут, — переговариваются рабочие. — Тех, кто самолеты взрывает. Уже двадцать самолетов взорвалось. Говорят, саботаж на авиазаводах.
Ян Маленький, Ян Большой, Вацлав Мессьяш и Стефан Горкевич молча переглядываются. Легкая улыбка проскальзывает по губам Яна Маленького. Сегодня им повезло: немцы опять заставят их подвешивать бомбы к самолетам.
... Ян Маленький и его друзья подвешивают бомбы в бомболюк новенького «юнкерса». На носу у него намалеван воинственный викинг. Друзья знают: это флагман. Летит на Юхнов.
Стефан отвлекает немца-механика каким-то вопросом, а Ян Маньковский быстро сует руки в свою продуктовую сумку, разламывает буханку, достает из нее коробку из черного бакелита. Это мина, мина-магнитка. Ян выдергивает чеку, и в одно мгновение мина приклеивается магнитами к бомбе.
Ян Большой смотрит, как автоматически закрываются дверцы бомболюка, а потом бросает взгляд на часы. Мина взорвется через час.
Ян Маленький подвешивает бомбы к следующему самолету.
— Отвлеки оружейника! — шепчет Ян Стефану. Когда был заминирован и третий «юнкерс», на аэродроме появились фельджандармы.
— Опять обыски! — ворчали немцы-мотористы.— Опять задержат вылеты.
Ян Большой с растущим беспокойством поглядывает на часы.
— Езус Мария! Осталось девять минут!
Когда до первого взрыва оставалось всего пять минут, стартер взмахнул флажком. «Юнкере» вырулил на взлетную полосу. Ян Большой не мог уже оторвать глаз от часов. Друзья катят тележку с большой бомбой. Вот взлетел первый «юнкерс». Второй. Первый делает широкий круг над полем, за ним летит второй самолет. Взлетает третий.
Стефан еле заметно крестится:
— Матка боска! Кажется, пронесло!
И в это мгновение первый из заминированных «юнкерсов» с грохотом разлетается на куски...
Оберштурмфюрер Вернер сверил даты и часы таинственных взрывов с графиком-расписанием рабочих команд на аэродроме и приказал арестовать всю польскую рабочую роту.
... Аня стирала в своей комнате, низко склонившись над корытом, неподвижно глядя на мокрое от дождя, слезящееся окно. Рядом рыдала Люся Сенчилина — жена Яна Маньковского. Аня напряженно думала. Все шло так хорошо! Она сумела добраться до партизан в Клетнянском лесу, передала им важнейшие сведения о подготовке Сещинской авиабазы к битве на Курской дуге вместе с полным описанием нового танка «тигр». Она наладила переброску из леса в Сещу магнитных мин по двум подпольным конвейерам, научила польских ребят пользоваться «магнитками»... И вдруг этот арест! Нет, ребята не выдадут...
Заплаканная Люся схватила Аню за руку:
— Что же делать, Аня! Да перестань ты стирать! Ведь ты наш командир! Знаю, у тебя много помощников. Так давай устроим налет на тюрьму, а там — в лес!
Аня еще ниже нагнулась над корытом. Куда беременной Люське в лес!... Да и налета не получится при такой охране... Есть один выход: продолжать взрывы на аэродроме. Помощники найдутся. Водовоз Ваня Алдюхов — лихой парень. Новые взрывы спутают Вернеру карты!
— Стираешь! — почти кричит Люся. — А ему там погибать?! Сами же завлекли, а теперь бросаем?!
Аня обнимает подругу, пытается успокоить, но Люся отталкивает ее.
— Небось, кабы твой он был, ты на все бы пошла!
Аня отвернулась. Лицо ее было искажено болью. Нет, никто не узнает, что было на сердце у Ани все эти долгие дни и ночи подполья.
— Ну придумай что-нибудь, Аня! — плача, просила Люся.
... И Ваня Алдюхов стал взрывать самолеты. И поляки бежали из-под стражи. Бежали все, кроме Яна Маленького. Ян остался в гестапо, потому что знал: если он убежит, гестаповцы до смерти замучают Люсю, его жену, и всю ее родню... Отступая, гитлеровцы взорвали тюрьму вместе с арестованными. Среди арестованных был и Ян. Польский герой Ян Маньковский принял огонь на себя.
Ваню Алдюхова тоже схватили и расстреляли.
До последнего дня работала в Сеще Аня — вожак сещинского подполья, до прихода наших войск. Сещу освободили войска той самой 10-й армии, в разведотдел которой Аня передавала сведения, добытые подпольной организацией, и партизаны-клетнянцы, направлявшие всю ее работу.
Две советские «тридцатьчетверки» первыми ворвались в разрушенный факельщиками-эсэсовцами военный городок. Под их гусеницами рухнул немецкий дорожный указатель, шлагбаум, КПП фельджандармов. Навстречу танкам выбежала девушка в измазанном копотью белом платье. Волосы были растрепаны, лицо осунулось, а в глазах горел ликующий блеск. Она вытянула обе руки, останавливая танки.
Танки остановились. Из люка одного из них высунулся танкист.
— Пусто! — сказал он, оглядываясь. — И тут всех порушили.
— Наши по деревням разбежались,—-сказала Аня танкисту, — чтобы немцы их с собой не угнали, а я здесь спряталась, чтобы вас предупредить. Немцы всю базу заминировали! Но у нас есть карта!...
* * *
В июне 1944 года Аня Морозова уехала из Сещи на курсы радистов. В конце ноября того же года после окончания курсов она с группой разведчиков капитана Черных улетела в тыл врага.
... Утром 2 декабря Аня передала вторую радиограмму— результат совместной разведки русских и поляков: «...15 «тигров» и 67 других танков на рембазе.
Бронетанковая часть в составе 100 машин отправляется на платформах на Пшасныш. В Хожели стоит часть из танкового корпуса «Великая Германия»...»
5 декабря, сидя в сырой землянке при свете карбидной лампы, под шум дождя Аня передала третью радиограмму: «В Пшасныш прибыл полк фольксштурма и батальон «гитлерюгенд»». Центр радировал: «Выношу благодарность за успешную разведку в Млаве... Прошу выяснить результаты бомбежки...» Потом она помогала поляку-повару варить гуляш. А когда капитан похвалил ее за гуляш, она сказала:
— Надоело мне все на ключе стучать да гуляш варить! Пошлите на боевое задание. Я ведь немного знаю польский...
— Без твоей работы, Аня, всем нам нечего здесь делать. За гуляш спасибо, но рисковать тобой я не имею права.
Аня вздохнула. Она и сама это знала, но продолжала тосковать по большому делу.
6 декабря Центр приказал группе капитана Черных передислоцироваться ближе к границе Восточной Пруссии. У Ани сильнее забилось сердце: еще ближе к волчьему логову — к ставке Гитлера! Подпоручик Черный, в партизанский лагерь которого прибыла группа капитана Черных, советовал покинуть облетевший лес и тайно поселиться в деревнях под Пшаснышем. Ожидая ответ Центра на это предложение, разведчики готовились к походу. Аня чистила свой пистолет, а потом вновь стучала озябшими пальцами на ключе, посылая в эфир свои позывные.
8 декабря Аня приняла долгожданную радиограмму: Центр разрешил группе перебазироваться под Пшасныш. Всю ночь, около 14 часов, шли они под проливным дождем по лесам, полям и перелескам, на рассвете перемахнули через железную дорогу Млава — Цеханов. Наконец кончился ледяной душ. На смену ему пришел густой туман. Черных решил передневать на хуторе близ деревни Старая Весь. Хозяйка затопила печь, согрела чаю, а радистке — Аня сильно кашляла — поднесла кружку горячего молока с маслом и медом.
Выставив охрану, десантники и поляки-партизаны завалились спать в риге и на высоком сеновале. Аня уснула как убитая: несмотря на уговоры Черных, она всю ночь несла и рацию, и радиопитание, и все свое оружие...
А проснулась она, как в Сеще во время бомбежки, мгновенно и полностью поняв, что происходит вокруг. На хутор внезапно напали немцы. Во дворе рвались гранаты — «колотушки», автоматные очереди прошивали стены риги. Прислонившись к стене, сидел капитан Черных. Кровь заливала остановившиеся глаза... Зажигательные пули зарывались в сено, и сено уже дымилось... Аня повесила рацию на плечо, подхватила сумку с батареями. Она выбежала из ворот риги, над головой роем провизжали пули. Аня кинулась вслед за ребятами в проулок между ригой и хлевом. Низко сгибаясь, бежала она по взрытому, раскисшему картофельному полю. За ними бежали немцы, стреляя из автоматов, и ребята впереди и сзади падали один за другим... Пулеметный расчет прикрывал отход к лесу.
У самой опушки Аня споткнулась и прикусила губу. Хлопнув как пистолетный выстрел, в кисть левой руки вонзилась разрывная пуля. Сначала, в горячке, она не почувствовала особой боли, но добежав до леса, она взглянула на онемевшую руку, и все поплыло у нее перед глазами. Перебитая кисть руки висела на одних сухожилиях. Свесились разбитые часы. Кто-то из поляков зажимал ей вены, другой затягивал ремень повыше локтя, третий наспех перебинтовывал рану. А Аня, силясь улыбнуться, с трудом произнесла:
— Ничего, ведь радистке нужна только правая рука. Разрывные пули защелкали в кронах деревьев — прямо над головой. Отстреливаясь, партизаны отходили в лес. Аню поддерживали с двух сторон — она выбилась из сил. С нее сняли сумки...
Шалаш, коробы со смолой и рядом двое перепуганных стариков смолокуров...
Аня прислонилась спиной к толстому грабу. Сквозь шум в ушах до нее донеслись сказанные по-польски слова:
— Где бы ее спрятать? Живо!...
— Может, у меня на хуторе? Да боюсь перепугать детей...
— Нет, — слабо проговорила Аня, — меня найдут — всех перестреляют...
— Тогда, пожалуй, в кустах на болоте...
— Фамилия как? Янковский, головой отвечаешь!... Аня, мы отвлечем немцев, придем за тобой ночью!
Смолокуры повели Аню в болото. Гулкое эхо осеннего леса вторило грохоту стрельбы из советских и Немецких автоматов.
Старики спрятали Аню в укромном уголке болота и ушли куда-то. Ледяная вода заливала ноги. На кочках каплями крови алели ягодки брусники. Шум стрельбы откатывался все дальше и дальше. Ребята отвлекли немцев. Но это была только первая волна карателей. За ней шла вторая — с собаками.
Все ближе слышался остервенелый лай. Немецкие овчарки рвались с поводков, отыскивая след по запаху Аниной крови в желтой, жухлой траве.
Немцы наткнулись на старика, вернувшегося к шалашу, и тут же расстреляли его. Другой старик, Янковский, прятался в болоте. Он видел, как немцы остановились на краю болота и кричали:
— Рус, сдавайся!
Овчарки лаяли взахлеб, кидались в голый лозняк. Поднимая брызги, с треском кроша тонкий ледок, немцы пошли вперед, обшаривая глазами болото, выставив короткие рыльца черных автоматов. Янковский в страхе стал отползать в глубь болота, как вдруг позади разорвалась граната. Он оглянулся: немцы попадали в воду, один из них истошно визжал. Замирая, жалобно скулила раненая овчарка. Аня отстреливалась до последнего патрона. Действуя одной рукой, она не могла перезарядить пистолет. Когда немцы бросились к ней, намереваясь взять ее живой, Аня вырвала зубами чеку гранаты «Ф-1» и крепко прижала ее к груди, в которой так сильно колотилось сердце...


Автор: ОВИДИЙ ГОРЧАКОВ

Героини. Вып. I. (Очерки о женщинах — Героях Советского Союза). М., Политиздат, 1969.
Вернуться к началу
ПартизанЪ
Гость

   




СообщениеДобавлено: Пн Фев 03, 2014 6:18     Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Щербаченко Мария Захаровна

Добавлено: 2013.07.24
Просмотров: 112

Позади остались ожесточенные бои на Курской дуге. 835-й стрелковый полк вместе с другими частями громил фашистских захватчиков на Украине, под Сумами. Тогда в одну из рот пришла молодая стройная девушка — санинструктор Мария Щербаченко.
В полку испытывали большой недостаток в санинструкторах, и приходу нового человека все были рады. «Курс обучения» новой для нее специальности Мария проходила тут же, на передовых позициях, под руководством опытного санинструктора.
Старый солдат перво-наперво решил осторожно узнать, не жалеет ли Мария, что попала на передовую, не испугается ли в бою. Ведь все-таки девушка, да и тяжело.
— Вам тоже нелегко, — ответила она, — вы не боитесь, не испугаюсь и я.
— Я другое дело, — заметил бывалый солдат.— Я, считай, два года с лишком порох нюхаю. Вдоволь на фашистскую нечисть нагляделся.
— Я тоже нагляделась.
И Мария рассказала, что она находилась на временно оккупированной врагом территории в Харьковской области, испытала все ужасы фашистского хозяйничанья. Как только Красная Армия освободила ее родину, девушка сразу же пошла на фронт.

Так началась для Марии Щербаченко фронтовая жизнь. Девушка оказалась прилежной ученицей и быстро освоилась с боевой обстановкой. Всем она пришлась по душе, и звали ее просто Марийкой.
Вскоре Марии пришлось по-настоящему понюхать пороху. Полк завязал бои за крупный населенный пункт Гребеновку, на подступах к Сумам. Потуже набив санитарную сумку перевязочными материалами, девушка оказалась в самой гуще наступавших. Вокруг рвались мины, снаряды, трещали автоматы и пулеметы. Потом налетели вражеские самолеты. Тяжелые взрывы потрясли воздух, казалось, застонала, надрывно завздыхала земля.
И как ни храбрилась Мария, в первые минуты боя страх сжал сердце. Голова как бы сама прижималась к земле. Но, несмотря ни на что, девушка ползла и ползла вперед, мысленно напоминая себе: «Не забывай, где ты и зачем находишься». От волнения гулко стучало сердце.
Мария приподнялась немного, огляделась. Сквозь грохот боя ей послышалось, будто где-то рядом стонет человек. И на самом деле, у небольшой насыпи лежал раненный в ногу боец. Девушка бросилась на помощь. Из раны сочилась кровь. Забыв об опасности, Мария встала на колени и принялась перевязывать ногу.
— Нельзя так, милая, — простонал раненый. — Слышишь, какой свист над головой. Береги себя.
Санинструктор припала к земле и быстро перевязала ногу. Солдату стало легче. Поблагодарив ее, он пополз в укрытие. Мария хотела было помочь ему, но он сказал:
— Не надо! Пригляди за остальными, а я попробую сам ползти...
Тепло и радостно стало на душе у Марии от сознания, что помогла бойцу, что она нужна людям здесь, на поле боя.
И снова вперед. Перед глазами мелькали поднявшиеся во весь рост люди. Совсем близко разорвался снаряд. Как подкошенный свалился на землю солдат. Щербаченко бросилась к нему. Смертельной бледностью покрылось его лицо. Темные кровяные пятна выступали во многих местах на обмундировании.
Нельзя терять ни минуты: ранение очень опасное. Мария наскоро перевязала раны, бережно положила солдата на плащпалатку и потащила в укрытие, где ожидала санитарная повозка...
А бой продолжался. Раненых становилось все больше. Теперь Мария работала, забыв о страхе и потеряв счет времени. Девушка чувствовала смертельную усталость, но не отставала от товарищей.
Когда на участке, где наступала рота, пошли в атаку советские танки, гитлеровцы усилили огонь. Мария прилегла за небольшим холмиком, наблюдая за полем боя. Вот один танк остановился и задымил. А потом послышался стон. Девушка быстро поползла к танку. Но не успела она оказать раненому танкисту помощь, как совсем рядом разорвалась мина. Взрывной волной Марию отшвырнуло в сторону, она обо что-то сильно стукнулась и на минуту потеряла сознание. Очнувшись, Щербаченко снова бросилась к танкисту, сделала ему перевязку и потащила в безопасное место.
Это был девятый тяжелораненый, которого вытащила Мария с поля боя, а многим бойцам и командирам наложила повязки. Опять ей пришла мысль, что она делает благородное дело, спасает людей от смерти, значит, не зря пошла на фронт. И снова на душе стало хорошо.
Село Гребеновка было освобождено. Полк продолжал наступление. Вместе с ротой шла на запад и отважный санинструктор Мария Щербаченко.
Бои не утихали ни днем, ни ночью.
У села Капустянки на Украине полк встретил особенно сильное сопротивление врага. В контратаку пошли тяжелые танки, сильным огнем ощетинилась артиллерия, в небе гудели самолеты. Целый день шел ожесточенный бой. Мария ни минуты не знала покоя, едва успевала перевязывать раненых и выносить их с поля боя.
Случилось так, что батальон, в котором находилась рота, где служила Мария, попал в окружение. Наступила ночь.
Под покровом темноты советские воины пробивались к своим. Но то и дело раздавались окрики:
— Рус, хальт! Рус, сдавайся!
Вместе с товарищами Марии Щербаченко удалось выйти из окружения. На рассвете заговорили наши «катюши». Затем двинулись в стремительное наступление танки и пехота. В небе появились советские штурмовики и бомбардировщики. Получив подкрепление, пошла в атаку и рота, в которой была Мария. Девушка не отставала от наступавших. Сделав перевязку раненому, она оставляла на кустике кусочек бинта или ваты, чтобы санитарная повозка быстрее могла найти раненого, а сама спешила вперед и вперед, на помощь другим раненым.
Так шли дни, боевые, напряженные. Шаг за шагом, освобождая родную землю от фашистских захватчиков, рота с боями двигалась на запад.
Позади, за сотни километров, остался хутор Неждановка, Волчанского района, на Харьковщине, где родилась и выросла Мария Щербаченко. Она часто вспоминала родные места. Там она училась в школе. Семья была большая. Марии еще не было и девяти лет, когда ее постигло большое горе — умерли родители. Девочка осталась с двумя старшими братьями — Иваном и Андреем.
Быстро пронеслись школьные годы. Началась самостоятельная трудовая жизнь. Мария работала в колхозе, не гнушалась никакого труда: ухаживала за скотом, полола свеклу, выполняла и другие работы...
И вот она на фронте. Она уже привыкла к суровой обстановке, переносила все тяготы и лишения фронтовой жизни. Работала много, старательно. Смело и мужественно вела себя в боях. Командование наградило ее медалью «За отвагу».
На фронте в жизни Марии Щербаченко произошло большое событие. Партийная организация приняла ее, как славную патриотку, в ряды Коммунистической партии. Перед лицом товарищей по оружию Мария клялась, что не пожалеет ни сил, ни самой жизни для полного разгрома ненавистных захватчиков. И она была верна своему слову.
Когда дивизия подошла к Днепру, командир роты старший лейтенант Наджахов сказал Марии:
— Сегодня ночью будем форсировать Днепр. Ты девушка, тебе будет трудно. Может быть, останешься здесь, на левом берегу?
— Я хочу вместе со всеми! — решительно заявила Мария.
Ночь выдалась пасмурная, дождливая, холодная. Ветер гнал по реке большие волны. В полночь две рыбацкие лодки отчалили от левого берега. Вдали чернел правый берег, там был враг.
Порывы ветра все усиливались. Вдруг одна из лодок села на мель. Мария первой выпрыгнула в холодную воду, за ней — все остальные. Подняв оружие над головой, солдаты молча двигались к берегу.
Где-то справа и слева изредка стучали пулеметы, вдалеке вспыхивали мутные светлячки ракет. Но здесь пока было относительно спокойно. Эта подозрительная тишина тяжелым камнем лежала у каждого на сердце: то ли враг действительно не замечал переправлявшихся, то ли решил подпустить ближе к берегу, чтобы утопить в реке.
Но Марии и ее товарищам посчастливилось. Тринадцать смельчаков, в том числе и санинструктор, благополучно высадились на правом берегу и стали окапываться. Вскоре с левого берега переправились еще семнадцать бойцов.
Утром как следует огляделись: зацепились за крохотный клочок земли. Справа, на опушке, — немцы, на соседней высотке — огневая точка, впереди — тоже враг. Но плацдарм во что бы то ни стало надо было расширить.
Решили вытеснить немцев с высоты. Атака для врага оказалась неожиданной. Наших воинов поддержала артиллерия, и гитлеровцы были выбиты из окопов. Потом пришедшие в себя фашисты обрушили яростный огонь на горстку советских смельчаков. В течение дня гитлеровцы атаковали восемь раз. Над небольшим плацдармом повисли вражеские самолеты.
Мария отрыла себе окопчик в воронке от снаряда и оттуда выползала оказывать помощь раненым. Тяжелую рану получил бронебойщик, любимец всей роты, Федя Лахтиков. Мария бережно наложила повязку на рану и укрыла его в безопасном месте. Осколками от снаряда перебило обе ноги лейтенанту Кокареву. Девушке пришлось долго ползти к раненому лейтенанту.
Вражеские атаки все продолжались. Наши воины ждали подкрепления с левого берега, а его все не было. Гитлеровцы беспрерывно вели артиллерийский огонь по реке в том месте, где должны были переправляться наши подразделения. Над Днепром все время висели вражеские самолеты.
Положение на высотке усложнялось. На исходе были боеприпасы. Почти каждый из воинов имел ранение. В сумке санинструктора кончался перевязочный материал.
Только через сутки нашим подразделениям удалось переправиться с левого берега на правый и оказать поддержку смельчакам. Много положила труда и заботы Мария, чтобы переправить через реку тяжелораненых. Тогда же в дивизионной газете появился пламенный призыв отважной девушки с правого берега. Мария писала всем воинам дивизии: «Я зову вас сражаться с врагом отважно и дерзко. Пусть любовь к нашей родной земле, святая ненависть к проклятому врагу ведет нас вперед, до полной победы над фашизмом!»
Много дней шли упорные бои на этом участке за расширение плацдарма. Ни днем, ни ночью не умолкали орудия, в воздухе висели самолеты. И все эти дни не уходила с поля боя отважная девушка — санинструктор Мария Щербаченко. В боях на Днепре она вынесла из-под огня врага сто двадцать тяжелораненых солдат и командиров.
И Родина высоко оценила ее ратный подвиг: 23 октября 1943 года Указом Президиума Верховного Совета СССР группе советских воинов, в том числе Марии Захаровне Щербаченко, было присвоено звание Героя Советского Союза.

Автор: В. Дворецкая

Героини. Вып. 2. (Очерки о женщинах — Героях Советского Союза). М., Политиздат, 1969.
Вернуться к началу
ПартизанЪ
Гость

   




СообщениеДобавлено: Пн Фев 03, 2014 6:19     Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Волкова Надежда

Добавлено: 2013.07.24
Просмотров: 140

Вчетверо сложенный лист бумаги, истертый на линиях изгиба. На нем — список партизанского отряда с графами: «Фамилия, имя и отчество, год и место рождения, должность, имеет ли награды, состав семьи, примечание». Ее фамилия стоит в этом списке последней. Только фамилия, имя и отчество. Под остальными графами — прочерк. Лишь в примечании сказано: «Погибла в бою». Список этот был составлен сразу же после освобождения Волчанска и долго хранился в районном комитете партии. И вот надо заполнить пустующие графы.
Ее звали Надей, Наденькой, Надеждой. У нее обыкновенная биография, обыкновенной девочки нашего необыкновенного времени. Родилась в Харькове в 1924 году. Училась до пятого класса в 6-й школе. Любила книги, была хорошим товарищем. Восхищалась героизмом чапаевской Анки-пулеметчицы.
— Ты только подумай, мамочка, одна против сотни врагов. II не растерялась. Вот это герой!
Ее мама, член партии с 1917 года, участница гражданской войны, говорила, вспоминая минувшее: «Время было такое, Наденька!».
В июне 1941 года Наде Волковой исполнилось семнадцать. Впервые день рождения в семье не праздновали. На два дня раньше началась война.
Они жили тогда в Конотопе. Когда враг подходил к городу, всей семьей эвакуировались в Инсары Мордовской АССР. Отсюда ушел на фронт отец, а Надя поступила на курсы медсестер и после их окончания работала в госпитале. Здесь увидела много крови, изувеченных вражьими пулями людей, своих соотечественников...
Ее очень любили раненые и врачи. Дома она почти не жила, целыми днями в госпитале. В свободное от дежурства время часто выступала в концертах для раненых. Хороший, чистый и звонкий голос был у нее. Когда на импровизированной сцене появлялась эта высокая, стройная девушка с большими выразительными глазами, теплели улыбками лица бойцов. Еще и петь не начала, а зал уже гремит аплодисментами.
Надя любила популярную в те годы простую, немножко грустную песенку о платочке:
Синенький скромный платочек
Падал с опущенных плеч.
Ты говорил, что не забудешь...
Она сама носила такой платочек. Но вскоре ей довелось сменить его на пилотку бойца.
Однажды Надя узнала, что в Москве в специальной школе готовят разведчиков для работы в тылу врага. Это было как раз то, о чем она мечтала. Не теряя времени, она подала заявление и через несколько дней уже была в Москве.
В школе Надя Волкова познакомилась с Галей Пархоменко. Попали они с ней в одну роту. Надя стала бойцом шестого взвода, Галя — седьмого.
Дни учебы пролетели быстро. В первых числах октября 1942 года с группой партизан она выехала на подмосковный аэродром. А незадолго до этого состоялось решение Центрального Комитета комсомола Украины. Вот этот документ:
«Утвердить Харьковский подпольный обком комсомола в таком составе:
Александр Щербак — секретарь обкома комсомола.
Надежда Волкова — связная секретаря обкома комсомола.
Федор Синько — ответственный организатор обкома комсомола.
Галина Пархоменко — ответственный организатор обкома комсомола».
Это был состав второго подпольного обкома. Первый обком комсомола во главе с Александром Зубаревым и Галиной Никитиной фашисты расстреляли в феврале 1942 года. Теперь им четверым предстояло продолжать дело, начатое мужественными предшественниками. На аэродроме все четверо встретились с партизанами из отряда Моисея Васильевича Синельника, которых тоже готовили к переброске в тыл врага. Комсомольцы были прикомандированы к отряду.
Темной октябрьской ночью самолет на большой высоте пересек линию фронта. Ночь за окном. Под крылом родная украинская земля. Земля, которую топчет враг. Дана команда: «Приготовиться!».
В бездну ночи шагнула Надежда. Кто-то раньше ее уже летел к земле, кто-то еще оставался в самолете. Приземлились все, как было условлено, в Волчанском лесу. Но случилось несчастье. Парашют Александра Щербака зацепился за дерево. Желая освободиться от него, Александр ножом обрезал стропы. Думал, до земли рукой подать. Упал, ударившись ногами о землю. Сгоряча мгновенно вскочил и тут же снова упал, глухо застонав от боли. Обе ноги сломаны. Идти он не мог. К месту сбора отряда товарищи несли его на руках. Приземляясь, сильно поранила руки и Галина Пархоменко. Но все уже были на родной земле. И враг находился рядом, сразу за лесом.
* *
*
В первое время члены подпольного обкома комсомола принимали участие в боевых действиях отряда: совершали диверсии, взрывали мосты. Но главная их задача заключалась в том, чтобы организовать молодежь Харьковщины, возглавить ее борьбу с заклятым врагом.
Федор Синько ушел в Ольховатку. В Великий Бурлук направилась Галя Пархоменко. Накануне Александр Щербак проинструктировал их. Ночью они вышли из леса. Старались пройти как можно больше. Днем, чутко прислушиваясь, лежали в бурьянах. Вечером снова в путь. Далеко от села Приколотное их пути разошлись. Крепко обнялись на прощание, поцеловались.
— До скорой встречи, Галка!
— До свидания, Федя!
А встретиться им не довелось.
Федя без осложнения дошел до Ольховатки и работу успел развернуть, привлек для борьбы с оккупантами верных людей. Он действовал бесстрашно, но слишком неосторожно. Никто не знает подробностей его гибели. Одни говорят, что Федю враги расстреляли где-то под Волчанском, другие утверждают, что его задушили газом в автомобиле. Из отчета Харьковского обкома комсомола, составленного в 1945 году, известно, что, когда избитого, окровавленного Федора фашисты водили по Ольховатке, требуя назвать имена сообщников, он, ругаясь, говорил громко, чтобы слышали все: «Ничего вы от меня не добьетесь, гады! Я не предатель! Мститель я!».
В Великом Бурлуке немецкий гарнизон был небольшой. Галина Пархоменко пришла на территорию колхоза имени Петровского, где до войны работала учительницей. Полицейские стали допрашивать ее, где была, что делала. К ответам на такие вопросы Галю подготовили еще в Москве. Она сказала, что во время эвакуации попала в окружение, работала на рытье окопов и после долгих мытарств наконец вернулась в родное село. Хочет спокойно жить и работать. Устала, измучилась.
Народ в селе дружный. Когда-то, еще до организации колхоза, здесь была коммуна. Работа в коммуне, а затем в колхозе спаяла людей. Они хорошо знали молодую учительницу и уважали ее. Все это облегчило положение Гали.
В своем отчете обкому партии она впоследствии писала, что вступила в земельную общину, выполняла разные работы. На первых порах решила присмотреться, переждать. Спустя некоторое время начала действовать. Ее друзья помогали ей распространять листовки, которые она привезла из Москвы, расклеивала их на телеграфных столбах. Затем Галина начала писать листовки сама. Особую роль сыграла листовка, которую Галина прикрепила к колонке, где брали воду. «Обращение Центрального Комитета Коммунистической партии Украины и украинского правительства к народу Украины», вывешенное на колонке, читали все. И светлели глаза у людей, и крепла вера в победу над врагом.
Партизанский отряд со всех сторон окружали враги. В лесу будто на острове действовали горсточка партизан-патриотов и центр комсомольского подполья Харь-ковщины. Но нет, патриотов была не горсточка. В селах и городах оккупированной территории томились в тревоге многие тысячи юношей и девушек, готовых бороться за свободу и счастье, не щадя жизни. К ним по заданию Александра Щербака приходила Надежда Волкова, связная обкома комсомола. Александр все еще не мог ходить. Но и лежать не было у него уже сил. С помощью товарищей он сделал себе костыли, кое-как двигался.
Надя уходила из отряда чаще всего одна. Перед уходом долго беседовала с Александром. Он давал ей подробные инструкции. Она побывала и в Волчанске, и в Щебекиио, и в Охочем. Это была отважная девушка.
Сейчас нет возможности установить, с какой из подпольных групп успела связаться Надя и успела ли?
Иногда она ходила в разведку с партизаном, ставшим затем начальником штаба отряда, Борисом Григорьевичем Дьяченко. В Харьковском областном партийном архиве хранятся его воспоминания. Он пишет: «Я ходил с Надей в разведку в Щебекино, Волчанск и другие села. Она распространяла листовки. Вместе с ней мы проводили беседы с жителями временно оккупированных сел. Очень убедительно умела она говорить с людьми. Молодежь слушала ее затаив дыхание и очень верила ей.
Я был с ней во многих местах. Нелегкое это дело разведка. Не говоря уже о том, что каждую минуту нас могли схватить фашисты и расстрелять. Об этом не думалось. А вот о том, что два дня во рту маковой росинки не было, напоминал желудок. Есть хочется, холодно, грязь непролазная, а Надя не унывает. Вообще, она не унывала никогда. И скажу по совести, многих мужчин-партизан поддерживала, воодушевляла. А ведь сама девочка еще, ну сколько ей там было, каких-нибудь девятнадцать лет...»
Случилось так, что кто-то донес врагу о месте расположения отряда. Фашисты начали готовить карательную экспедицию против народных мстителей. 26 ноября они подтянули свои силы к селам Старица, Терновая, Рубежное. Окружили гитлеровцы отряд ранним утром 27 ноября.
Несколько сотен врагов против семнадцати партизан... Отходить было уже поздно. Пришлось принимать бой. Горсточка храбрецов против хорошо вооруженных фашистов.
Партизаны разделились на две группы. Большая группа стала прорываться с боем, а вторая во главе с Александром Щербаком прикрывала своих товарищей. Надя Волкова осталась во второй группе. Она сказала, что, как связная секретаря обкома, не имеет права оставлять его.
Остался дневник Александра Щербака, который хранится в Харьковском историческом музее. Александр вел его во время учебы в московской школе. Приведем несколько выдержек из этого дневника:
«Суровое время сейчас. Нашей стране угрожает смертельная опасность. Многие погибнут в этой войне. Но они погибнут для того, чтобы жили миллионы...
Если бы в 1917—1921 годах не погибли многие лучшие сыны народа, не было бы Советской власти, не было бы свободной, счастливой жизни...
И теперь уже погибло много, но они погибли за Родину, за будущую жизнь своих детей, за жизнь нашей страны, Страны Советов...
Смерть страшна. Но она в тысячу раз страшнее, когда ее боишься. Смерть не страшна, если у меня и у каждого из нас горит любовь к Родине и великая ненависть к врагам. Ненависть к врагам сильнее смерти. В борьбе всегда выйдет победителем тот, кто не боится смерти, кто презирает смерть, бьет беспощадно врага.
Чтобы бить врага, необходимо умение. Я немного подучусь, а там, в деле, всегда яснее. Недавно я прочитал статью Довженко «Ночь перед боем». Здорово написано. Я буду биться до последней капли крови. Если погибну, я буду честен перед Родиной, партией Ленина как сын Родины и партии».
После того как была написана последняя фраза, Александр Щербак прожил восемьдесят дней. Он лежал на влажной от дождя земле, левым плечом прижимаясь к большому стволу векового дуба, и вел огонь из своего автомата. Редкой, недружной цепью шли на него фашисты. Падали, некоторые вновь поднимались и шли на него, поливая свинцом. Вражья пуля пробила ему грудь. Слабеющими руками он поднял свой автомат и успел дать последнюю очередь по врагу.
«Если погибну, я буду честен перед Родиной, партией Ленина...»
Он был честен.
«Я буду биться до последней капли крови».
Он бился до конца.
Надя Волкова вела огонь из землянки. Все ближе и ближе немцы. Тесным кольцом они окружили ее. Уже 15 убитых фашистов валялось на земле. Еще очередь— и еще двум оккупантам пришел конец. Надя быстро меняла диски. Их много лежало под рукой — автоматные диски погибших товарищей.
Бой продолжался. Враги, видимо, решили взять бесстрашную партизанку живой. Все туже и туже затягивалось вокруг нее кольцо. Уже последний диск вложен в автомат. Снова длинная очередь. Пауза. В диске остались еще патроны. Короткое дуло автомата Надя направила на себя...
Надя Волкова и Саша Щербак погибли, но благодаря им большая часть отряда пробилась. Потом партизаны провели еще немало боевых операций в тылу врага и немало уничтожили фашистов.
Родина не забыла отважных и честных патриотов: Александру Щербаку и Надежде Волковой в 1965 году посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.
В городе Волчанске на могиле Нади Волковой и Александра Щербака установлен памятник. К нему приходят пионеры и комсомольцы и в торжественной тишине клянутся не забывать тех, кто отдал свои жизни за советскую Родину.

Автор: В. МИЛЮХА

Героини. Вып. I. (Очерки о женщинах — Героях Советского Союза). М., Политиздат, 1969.
Вернуться к началу
ПартизанЪ
Гость

   




СообщениеДобавлено: Пн Фев 03, 2014 6:19     Заголовок сообщения: Ответить с цитатой


Туснолобова-Марченко Зинаида Михайловна

Добавлено: 2013.07.24
Просмотров: 130

Шла вторая зима войны. Советские войска, разгромив фашистские армии на Волге, перешли в мощное контрнаступление...
Третьи сутки рота старшего лейтенанта Михаила Тимошенко сдерживала яростные атаки гитлеровцев, пытавшихся вырваться из окружения в районе железнодорожной станции Горшечное. Промерзшая курская земля содрогалась от взрывов. Среди грохота рвущихся снарядов санинструктор Зина Туснолобова услышала крик:
— Командир ранен!
Зина выскочила из траншеи и поползла. Прижимаясь к земле, прячась за трупы убитых, она приближалась к месту, где лежал тяжело раненный командир. А вокруг рвались вражеские мины и снаряды, свистели пули. Продвигаясь вперед, Зина старалась думать только о том, как спасти командира. Рядом разорвался снаряд. Сделав еще несколько движений ползком, она вдруг ощутила сильный удар в бедро, но, несмотря на это, продолжала подтягиваться вперед на руках. Ценой огромного напряжения ей удалось подползти к командиру, а тот был уже мертв.
Только теперь Туснолобова почувствовала невероятную слабость. От большой потери крови она уже не могла ползти. Сделав несколько судорожных движений к своим, Зина потеряла сознание. Девушка лежала на снегу, крепко зажав в руке полевую сумку командира.
... Раненый командир... Сильный удар в бедро... Одиночные выстрелы... Потом над ней склонился фашист, ударил сапогом в живот... Снова полное забытье...
Придя в себя, Зина попробовала повернуться на бок, но спина и залитые, кровью ноги не слушались. Сколько времени она пролежала на поле боя на снегу — Зина не помнит. Ее подобрали разведчики, возвращавшиеся с задания. Доставили в медсанбат, но у Зины уже почернели руки и ноги, начиналась гангрена. Врачи спасли ей жизнь, но после операций она осталась без ног и без рук. Потребовалось длительное лечение, и Зину эвакуировали в город Свердловск.
Выздоровление шло медленно. Дни казались вечностью. Она часами неподвижно смотрела безразличным взглядом в одну точку. Долго тянулась ночь. Засыпали раненые — такие же, как и Зина, искалеченные войной девчата. А она все лежала с открытыми глазами.
Потеря рук и ног — страшное несчастье. Человек ничего не может сделать для себя. Беспомощность угнетает его, он избегает встречи с людьми. На протяжении нескольких месяцев Зина ни с кем не разговаривала, ни с кем не делилась своими мыслями. Она вспоминала родных, подруг детства, любимого человека. Крупные слезы катились по исхудавшему лицу. Ей было очень тяжело.
Но любовь к жизни, сила воли взяли верх. Прошло некоторое время, и Зина немного успокоилась. Она поборола слабость и даже решила сообщить о случившемся мужу.
Однажды утром Зина обратилась к дежурной сестре:
— Я вам продиктую небольшое письмо мужу. Напишите, пожалуйста.
«Милый мой, дорогой Иосиф! — тихо произнесла Зина.— Прости меня за такое письмо, но я не могу больше молчать. Я должна сообщить тебе только правду... Я пострадала на фронте. У меня нет рук и ног. Я не хочу быть для тебя обузой. Забудь меня. Прощай.
Твоя Зина».
Больших трудов стоило Зине уговорить сестру отослать это письмо Иосифу Петровичу Марченко. Потянулись дни тревожных ожиданий...
** *
Командир роты Иосиф Марченко уже несколько месяцев не получал писем от Зины. Изо дня в день он задавал себе одни и те же вопросы: «Почему она не пишет? Что же с ней случилось?» Последнее письмо от нее он получил зимой. Много писем послал с тех пор сам. Наступило лето, а она все молчала...
«Наконец-то, вот радость!» Ему передали долгожданный треугольник. Это было в конце июня 1943 года. Он с нетерпением развернул дорогое письмо. Но что это? Стоявшие рядом с Марченко его боевые товарищи увидели, как он вдруг сильно побледнел. Иосиф протянул им маленький, но страшный листок — письмо от Зины, и они узнали, какое постигло его тяжкое горе...
Да, горе было большое. Но победило великое чувство любви. Недаром Зина Туснолобова полюбила Иосифа Марченко. Наверное, еще тогда, при первых встречах, она почувствовала в нем настоящего человека. И не ошиблась!
На другой день Иосиф написал Зине письмо, которое и поныне бережно хранится в семье.
«Вчера твоим письмом поинтересовался один из моих сослуживцев и предупредил меня, что, по моему характеру, я должен с тобой жить и в дальнейшем хорошо. Я думаю, что он прав, — если я останусь жив.
Ну все. С нетерпением жду ответа.
Твой — искренне тебя любящий — Иосиф.
Желаю быстрейшего выздоровления. Будь здравой физически и морально. Еще раз прошу: ничего плохого не думай.
Может быть, скоро (в июле) буду ехать через Свердловск— обязательно заеду к тебе.
Много, много раз целую.
Иосиф.
1. VII. 43 г.»
***
Главный хирург Свердловского госпиталя Николай Васильевич Соколов, осматривая Зину Туснолобову, каждый раз восхищался и молча поражался ее мужеством. В госпиталь в те дни нередко поступали такие искалеченные, и ему обычно приходилось видеть убитых горем людей. Зина не производила такого впечатления. Правда, в Свердловск она попала уже после того, как побывала в армейском и фронтовом госпиталях, и возможно, что первоначальные ее переживания успели сгладиться. Но здесь она получила ответ от любимого человека, который сыграл главную роль. То небольшое письмецо Иосифа Марченко укрепило ее дух и веру в людей, прибавило мужества.
Вскоре главный хирург и Зина подружились. Она стала доверять Соколову. Этому, несомненно, способствовали беседы Зины с товарищами, имевшими тяжелые ранения, которых Николай Васильевич успешно оперировал.
Через некоторое время хирург сделал Туснолобовой сложную операцию предплечья. Он разделил кости ее левой руки. Образовавшимися двумя «пальцами» Зина стала учиться брать вещи, причесываться, умываться. На остаток правой руки надевалась специальная резиновая манжетка с закрепленной ручкой, которой Зина стала учиться писать. Первое время это были крючочки. Но постепенно на бумаге стали выводиться буквы, слова.
Все операции Зина перенесла с исключительным мужеством, без единого стона.
О героическом подвиге Зины Туснолобовой узнали пионеры одной школы Свердловска и стали часто ее навещать. Ребята собирались у ее кровати и рассказывали о делах в школе, о том, как они проводят свободное время, как помогают дома своим родителям.
В воскресные дни в госпиталь приходили шефы с Уралмашзавода. Они рассказывали раненым воинам о том, какие боевые машины выпускают для фронта, как самоотверженно работают на заводе люди, чтобы помочь Красной Армии разгромить врага. Сообщая об успехах коллектива завода, гости не скрывали также свои недостатки. С болью в сердце слушала Зина о том, что среди хороших тружеников на заводе имеются нарушители трудовой дисциплины, что в отдельных цехах бывают случаи опоздания и даже прогулы. «Как же можно, — думала она, — забывать о своем долге перед Родиной? Советские воины не щадят жизни своей в борьбе с врагом, а здесь, на заводе, нашлись люди, потерявшие совесть».
Зина попросила заводских товарищей помочь ей встретиться в одном из цехов с молодежью завода. И вот однажды в госпиталь за ней пришли представители бригады слесарей.
... В огромный, холодный цех завода осторожно внесли носилки. Пройдя на середину сборной площадки, где стояли полностью готовые к отправке боевые машины, молодые рабочие бережно поставили носилки на танк. Сотни людей, собравшихся в обеденный перерыв в цехе, замерли.
Приподнявшись на носилках, Зина Туснолобова обратилась к молодежи.
— Дорогие друзья! — сказала она взволнованным голосом. — Мне двадцать три года. Я очень сожалею, что так мало успела сделать для своего народа, Родины. За восемь месяцев пребывания на фронте мне удалось вынести с поля боя сто двадцать три раненых солдата и офицера. Сейчас я не могу работать. У меня нет теперь ни рук, ни ног. Я вас очень, очень прошу: если можно, то сделайте за меня хотя бы по одной заклепке для танка.
Зина умолкла. В цехе наступила необычная тишина. Но вот неожиданно для собравшихся на броню танка, где были установлены носилки, взобрался паренек в промасленной спецовке. От волнения он мял в руках кепку.
— Ну, чего тянешь? — послышался чей-то голос.— Вот и скажи, как прогуливал и опаздывал, как думаешь работать дальше.
— На той неделе, — робко начал говорить покрасневший до ушей паренек, — я один раз не вышел на работу и один раз действительно опоздал. И мне сегодня очень стыдно перед вами.—И молодой рабочий, повернувшись к Зине, заявил: — Я клянусь вам, товарищ Туснолобова, больше никогда не опаздывать на работу! Я клянусь быть в числе лучших рабочих завода!
Гром рукоплесканий прокатился под сводами цеха.
У многих женщин-работниц на глазах появились слезы.
На этом собрании рабочие обязались к концу месяца выпустить сверх производственного плана пять боевых машин.
Незаметно прошла первая неделя. На заводе улучшилась трудовая дисциплина, прекратились прогулы и опоздания. А в назначенный срок из заводских ворот вышли, поблескивая свежей краской, пять танков «Т-34», выпущенных сверх плана из сэкономленного металла. На бортах грозных машин кто-то старательно вывел тогда белой краской: «За Зину Туснолобову!»
Закончился курс лечения в Свердловске. Зина Туснолобова уезжала в Москву на протезирование. Задолго до отхода поезда на вокзале собрались друзья Зины. Сюда пришли школьники старших классов, студенты высших учебных заведений, комсомольцы с Уралмашзавода. Зал ожидания был переполнен. Много теплых, душевных слов было сказано провожавшими отважной девушке.
Приехав в Москву, в один из протезных институтов, Зина стала много читать, заниматься. Внимательно следила за газетами. Советская Армия перешла в мощное наступление по всему фронту, освобождая от оккупантов сотни населенных пунктов и городов Родины. Войска 1-го Прибалтийского фронта вышли на подступы к Полоцку, родному городу Зины Туснолобовой. И она послала воинам фронта письмо, которое было напечатано во фронтовой газете «Вперед на врага» 13 мая 1944 года.
«Дорогие мои! — писала Зина. — Пусть это письмо дойдет до сердца каждого из вас. Его пишет человек, которого фашисты лишили всего: счастья, здоровья и молодости.
Мне двадцать три года. Уже пятнадцать месяцев я лежу, прикованная к госпитальной койке. У меня теперь нет ни рук, ни ног. Это сделали фашисты.
Я была лаборанткой-химиком. Когда грянула война, вместе с другими комсомольцами я добровольно ушла на фронт. Здесь я участвовала в боях, выносила раненых...
В последнем бою, когда я бросилась на помощь раненому командиру, ранило и меня, перебило обе ноги. Фашисты шли в контратаку, меня некому было подобрать. Я притворилась мертвой. Ко мне подошел гитлеровец. Он ударил меня ногой в живот. Затем стал бить прикладом. По голове, по лицу...
И вот я — инвалид. Недавно я научилась писать. Это письмо я пишу обрубком правой руки, которая отрезана выше локтя. Мне сделали протезы, и, может быть, я научусь ходить.
Солдаты! Я была вашим товарищем, шла с вами в одном ряду. Теперь я не могу больше сражаться. И я прошу вас: отомстите! Отомстите за меня, за мой родной Полоцк! Быстрее гоните фашистскую мразь на запад! Отомстите за всех, кому фашисты принесли горе и муки! За нашу истерзанную землю, за нашу растоптанную молодость, за пепел сельских пожарищ, за руины городов!
Друзья мои! Когда я лежала в госпитале в Свердловске, комсомольцы одного уральского завода, принявшие шефство надо мной, построили в неурочное время пять танков и назвали их моим именем. Сознание того, что эти танки сейчас бьют фашистов, дает огромное облегчение моим мукам...
Мне очень тяжело. В двадцать три года оказаться в таком положении, в каком оказалась я... Эх! Не сделано и десятой доли того, о чем мечтала, к чему стремилась... Но я — коммунистка и не падаю духом. Я верю в себя, верю в свои силы, верю в вас, мои дорогие! Я верю, что Родина не оставит меня. Я живу надеждой, что горе мое не останется неотомщенным, что немцы дорого заплатят за мои муки, за страдания моих близких.
И я прошу вас, родные: когда пойдете на штурм, вспомните обо мне.
Вспомните — и пусть каждый из вас убьет хотя бы по одному фашисту!
Пусть этот день наступит скорее!
Зина Туснолобова,
гвардии старшина медицинской службы. Москва, 71, 2-й Донской проезд, д. 4-а, Институт протезирования, палата 52».
Это письмо-обращение взволновало солдат и офицеров Прибалтийского фронта. В течение нескольких месяцев Зина получила более трех тысяч писем, в которых воины клялись освободить ее родной город, полностью очистить нашу родную землю от оккупантов.
На стволах орудий, минометов, на броне танков появились надписи: «За Зину Туснолобову!» Эти слова были старательно выведены на фюзеляже грозного штурмовика ИЛ-2 экипажа старшего лейтенанта Петра Андреева и воздушного стрелка Николая Мощенских.
Так человек огромной силы воли и непоколебимого мужества — Зинаида Туснолобова снова встала в строй на переднем крае борьбы с немецко-фашистскими захватчиками.
Многие письма с фронта Зинаида Михайловна свято хранит и по сей день. Но одно из них ей особенно дорого. Каждую строчку этого письма она запомнила на всю жизнь. Как бесценный талисман, хранит она у себя небольшую, пожелтевшую от времени новогоднюю фронтовую открытку с изображением косого зайчишки.
«Дорогая Зина! — писал ей красноармеец Александр Ульянов. — Может, этот глупый зайчонок вызовет улыбку на вашем лице и, может быть, смягчит вашу неизмеримую боль и горечь.
Я не знаю вас, но, прочитав в газете «Вперед на врага» ваше обращение, счел своим долгом хоть чем-нибудь выразить вам свое участие. Ваше горе велико. Сколько нужно стойкости и выдержанности, чтобы сохранить в вашем положении волю к борьбе, к жизни.
Ваши друзья, те, которых вы спасали, и те, к чьим ранам не успели прикоснуться ваши заботливые руки,— на коленях перед вами, принесшей такую жертву ради нас, ради нашего общего дела.
Я приветствую вас с Новым годом! Я знаю и верю, что вы найдете в себе силы участвовать в нашей борьбе. Ведь жил же, творил, боролся рядом с нами Николай Островский! От всей души желаю вам светлых дней. Знайте, Зина, ваш призыв услышан, фашисты заплатят за ваши страдания, и среди тех, кого мы покараем смертью, наверняка будет и тот негодяй, что поднял на вас руку.
Не теряйте мужества, пусть Новый год принесет вам успешное окончание лечения и заслуженное возвращение к жизни. Верьте в это! Будете верить? Да?»
Отгремели бои великих сражений. Бывшие воины вернулись к мирному труду. Демобилизовался и гвардии старший лейтенант Иосиф Петрович Марченко. Он вернулся к своему другу — к Зине.
... И вот уже растет всеобщий любимец семьи — сын Володя. А потом в доме Туснолобовых-Марченко снова отмечали радостное событие: родилась дочь.
Со всех концов нашей Родины пишут Зинаиде Михайловне советские люди: солдаты и матросы, офицеры и генералы, труженики города и деревни. Они от души благодарят отважную патриотку за ее благородный подвиг, за спасение ста двадцати восьми человеческих жизней.
Приведем здесь некоторые из писем.
Вот письмо летчика Петра Андреева:
«Здравствуйте, Зинаида Михайловна и вся ваша семья! Пишет вам Петр Андреев, боевая работа которого в период войны тесно связана с вашим именем: на фюзеляже моего самолета ИЛ-2 в 1944 году было написано ваше имя и мне было поручено мстить за ваши муки.
Просматривая газеты после отпуска, встретил заметку о вас и адрес и решил написать вам письмо. Часто при встречах с молодежью я рассказывал про ваш подвиг, подвиг простого советского человека, патриота своей Родины, который в тяжелый час, когда руки не могли держать оружия, разил врага горячим словом, призывом.
Пусть в это время вы были прикованы к госпитальной койке, но можно твердо сказать, что вы были в передовой цепи идущих в бой бойцов, танкистов, летчиков, артиллеристов, так как ваше имя было написано на боевых грозных машинах, несущих смерть фашистским захватчикам.
Не все дождались дня победы. Мой воздушный стрелок старшина Николай Мощенских погиб под Ригой в воздушном бою.
Многое, что было во время войны, начинает стираться из памяти, но имена погибших товарищей в бою трудно забыть, потеря их ничем не может быть восполнена, поэтому с ненавистью читаешь некоторых зарубежных «ретивых вояк», которым мало пролитой крови в прошедшей войне, они готовят новую, еще более кровопролитную бойню.
Я продолжаю служить в авиации, только свой ИЛ сменил на более совершенный самолет.
Учусь сам, учу других, зная, что, чем сильнее будет наша армия, тем надежнее будет мир!
Живу с семьей в Белоруссии; растет наш сын Сергей, которому пять лет.
У вас может возникнуть вопрос: а где самолет, на котором было написано ваше имя? Отвечу: он честно отслужил свой срок и по окончании войны был списан под Кенигсбергом.
Вот и все, что хотел вам написать в этом письме. Большой привет вашей семье.
У вас есть фотография боевого экипажа в период войны, а сейчас высылаю фото «экипажа» мирного времени — жена Нина, сын Сергей и я.
Если у вас будет время ответить, будем ждать всей семьей ваше письмо.
С приветом Петр Андреев».
Вскоре после этого Герои Советского Союза персональный пенсионер Зинаида Михайловна Туснолобова-Марченко и летчик подполковник Петр Кузьмич Андреев встретились в Полоцке. И хотя эти мужественные люди никогда прежде не виделись и не знали друг друга, они крепко, крепко обнялись, как старые фронтовые друзья.
А вот еще большая пачка писем, и среди них немало от участников войны. Капитан Я — К. Рыковской в 1944 году перед атакой при штурме города Полоцка зачитал личному составу батальона, которым командовал тогда, обращение гвардии старшины медицинской службы Зинаиды Туснолобовой.
«Узнав, что вы живете в Полоцке, — пишет Рыковской, — я счел необходимым обратиться к вам с настоящим письмом. Шел 1944 год. Дивизия, в составе которой мне приходилось воевать, прорвала оборону и быстро подошла к вашему городу с юго-восточной стороны, но сильным пехотным и огневым прикрытием была остановлена на линии железной дороги, проходящей в пригороде. Моему батальону было приказано в пятнадцать часов дня 3 июля ворваться в город. Однако противник усилил оборону, яростно сопротивлялся, завязался бой, а характер его, размах его вам, конечно, известен, когда одна сторона стремится наступать, а другая стремится удержать оборону. Бой шел двое суток. И только после изменения направления — мы перешли с северо-восточной стороны — ночью проникли в центр города. Немцы прошли на западный берег реки и хотели закрепиться, но не удалось. Наше стремительное продвижение опрокинуло их планы, и мы в этот же день уже были в Литве».
Трогательны письма учащихся.
«... Дорогая Зинаида Михайловна, мы очень просим вас разрешить нашему отряду носить ваше имя. Обещаем вам быть достойными вашего прекрасного имени.
Украинская ССР, Дачный поселок, средняя школа № 121, пионерский отряд пятого класса».
Евгения и Лидия Микуличи, ученицы десятого класса, деревня Черная Стежка, Минской области, Смолевичского района, писали:
«Здравствуйте, Зинаида Михайловна!
... О вас пишут, что вы — настоящий герой нашей Родины. Очень часто в газете помещают письма, которые вам присылают со всех концов, в которых благодарят от всего сердца за ваш поступок, что вы совершили во время Великой Отечественной войны. Вот и мы решили послать вам благодарность за ваш поступок. Мы очень рады, что вы остались живы и можете ходить и писать...
Желаем вам отличного здоровья».
Особенно много писем получает Зинаида Михайловна от советских воинов. Многие авторы этих писем никогда не видели войны, но они хорошо понимают величие подвига Зинаиды Михайловны Туснолобовой.
«От группы воинов Заполярья, — гласит надпись на небольшом листе школьной бумаги. — Мы очень гордимся вашим патриотическим поступком, который вы проявили в годы Отечественной войны. Мы, воины Заполярья, клянемся в том, что будем мастерами своего оружия, будем бдительно стоять на страже безопасности нашей Родины».
«Я честно служу Родине. За все время службы не имел ни одного взыскания и заверяю вас, что так будет до конца службы. Я так же, как и старшие мои братья, если это потребуется, буду защищать Родину, не щадя своей крови и самой жизни. Еще раз большое вам спасибо! Солдат Оглотков А. И.»
«С флотским приветом и массой наилучших пожеланий вашей трудовой семье. Пишет вам незнакомый Виктор. Мы, матросы славного Балтийского флота, узнав о ваших героических делах, которые вы совершили в грозные дни Великой Отечественной войны, клянемся вам, что мы свято будем хранить боевые традиции наших отцов. А так как я являюсь вашим земляком, то товарищи мои по оружию и просили меня, чтобы я обратился к вам с просьбой, чтобы вы рассказали нам о себе, о своей семье, о вашем здоровье. Моя родина в сорока километрах от города Полоцка.
С глубоким уважением к вам. По поручению своих друзей — матрос Балтийского флота Гусаков Виктор»,
Зинаида Михайловна ведет большую общественную работу. Она член горкома партии города Полоцка. Ее часто можно видеть в учреждениях и на предприятиях, в колхозах и совхозах, где она выступает со своими воспоминаниями о минувших грозных сражениях Отечественной войны. Имя верной дочери советского народа с гордостью носят пионерские отряды, дружины и школы Белоруссии, Москвы, Сочи и многих других городов и сел.

Автор: Н. Арсенин

Героини. Вып. 2. (Очерки о женщинах — Героях Советского Союза). М., Политиздат, 1969.
Вернуться к началу
ПартизанЪ
Гость

   




СообщениеДобавлено: Пн Фев 03, 2014 6:21     Заголовок сообщения: Ответить с цитатой


Ковшова Наталья Венедиктовна и Поливанова Мария Семеновна

Добавлено: 2013.07.24
Просмотров: 139


КовшоваИ сейчас в центре Москвы помещается институт, в котором до войны работали Наташа Ковшова и Маша Поливанова.
В главном зале этого здания огромная стена украшена барельефом: девушки в простой солдатской одежде сражаются на последнем рубеже. Маша Поливанова уже смертельно ранена. Она опустилась на землю, прижав к груди гранату. Наташа Ковшова, прикрывая подругу, замахнулась гранатой.
Героини шли дорогой чести. К подвигам их молодость рвалась. Вместе жили, радовались. Вместе Встретили они свой смертный час — так писал о них во фронтовой газете поэт Михаил Светлов.
— Расскажите нам о Наташе и Маше. Расскажите все, что знаете.
Комсомольцы института (а многие из них родились в тот год, когда слава о Героях Советского Союза Ковшовой и Поливановой разнеслась по всем фронтам Великой Отечественной войны, по всей стране) с необычайным интересом слушают рассказы тех, кто хорошо помнит неразлучных подруг...
Тревожная осень сорок первого года. Когда война приблизилась к Москве, от Трубной площади, где в ту пору помещался Дом крестьянина, начал свой марш батальон народного ополчения Коминтерновского района. С этим батальоном — он пополнил Московскую коммунистическую дивизию народного ополчения — ушли на фронт сотрудницы института молодые снайперы Наташа Ковшова и Маша Поливанова.
Тяжелые ноябрьские бои под Волоколамском. Месяц был на исходе, и Наташа Ковшова написала в Москву, своей подруге Лиде: «В этой войне меня не убьют... Я загадала, что если не убьют до 26 ноября, то я останусь жива». В этот день Наташе исполнялся двадцать один год. Вернувшись с Машей после «охоты» в свою землянку, Наташа растопила печурку, чтобы обсушить промокшую одежду. Маша с завистью смотрела на подругу, которая отвечала на многочисленные письма родных и друзей.
Маша была на полтора года моложе Наташи. Письма она получала очень редко, и Наташа часто просила товарищей писать не только ей, но и Маше. Грустит солдат, когда не получает на фронте весточек из дому.
Письма Наташи опубликованы в книге, которую, уже после войны, написала ее мать — Нина Араловец. О Наташе Ковшовой знали многие. Она выросла в семье старого большевика, была пионеркой, вожаком комсомольской организации и запевалой во многих общественных делах в институте. Маша пришла в институт позже Наташи, и ее как-то не очень примечали. Вот почему только после войны ветераны института воскресили облик Наташиной подруги. Руководитель отдела, в котором Маша работала, Василий Васильевич рассказывал:


Поливанова — Маша была простой, хорошей русской девушкой. Вначале она робела, смущалась. Потом я понял, откуда эта робость. Маша пришла к нам, в научно-исследовательский институт, прямо из цеха. До этого она трудилась в цехе на бумажной фабрике. И вдруг ее выдвинули на работу в институт, где много инженеров, конструкторов. Однажды, помню, дает она мне на подпись какой-то чертеж и говорит:
— Почерк у меня не совсем подходящий. Правда, Василий Васильевич?
Я, признаться, не очень обращал на это внимание, но на всякий случай сказал, что почерк можно исправить. И вот я заметил, что Маша после работы задерживается. Садится за чертежный стол и старательно выводит технический шрифт. Увидела меня, смутилась.
— Я, — говорит, — сломаю свой почерк. (Так и сказала: «Сломаю!») Мне, — говорит, — надо писать не только грамотно, но и красиво.
Рассказывает это Василий Васильевич и чувствует, что слушатель ждет от него большего. Тогда он зовет на помощь заместителя директора, Евгения Семеновича, который рассказывает, как зимой, в канун сорок первого года, в декабрьские морозы, молодежь института проводила воскресные дни в Домодедове, что под Москвой. Учились ходить на лыжах, метко стрелять, метать гранаты, колоть штыком. Маша терпеливо и настойчиво, с присущим ей усердием овладевала военным делом.
Усердие Маши было отмечено в одном из приказов по институту. Это было уже тогда, когда начались первые налеты фашистской авиации на Москву. По ночам работники дежурили в учреждении. Место Поливановой было на большой вышке в переулке. Маша командовала группой наблюдения и связи и нередко до рассвета дежурила на той вышке у телефона.
— Во время налета посты часто проверялись, — вспоминает товарищ Шумилин. — Вышка в Рахманов-ском переулке была самым дальним постом. Как-то директор и я проверяли ее. Вой бомб прижал нас к мостовой. Над головой свистели осколки зенитных снарядов. И тут я услышал голос директора:
— Лежим, Евгений Семенович! А как же там Маша? Одна? — И ринулся вперед.
А Маша стояла на посту, чуть наклонив голову к телефонной трубке.
— Пост номер шесть, — тихо докладывала она.— Дежурная Поливанова. Все в порядке...
Утром бойцы групп самозащиты с воспаленными от бессонницы глазами возбужденно рассказывали о своих впечатлениях. Маша слушала своих подруг и молчала, точно ее и не было на самом опасном месте.
— Машенька! А тебе одной на той каланче не страшно было? — спросила ее Наташа.
— Не знаю, — ответила Маша, чуть краснея. — Нет, правда... Надо было, вот и стояла...
Все у нее получалось как-то удивительно просто.
Объявили набор в школу снайперов. Наташу уже в школу приняли, а когда Маша принесла заявление, кто-то заметил, что зря девушки лезут вперед со своими просьбами.
Машу взорвало.
— Поливанова активно работает в Осоавиахиме. Так? — каким-то чужим, срывающимся голосом сказала Маша. — Чьи мишени висят на Доске лучших стрелков? Молчите? Зачем было меня учить? Зачем, я вас спрашиваю? Ради забавы?...
И, прикусив губу, в упор смотрела на тех, от кого зависел ее прием в снайперскую школу. И тут вспомнила совет Наташи: «Не отступай, требуй!» Но вместо этого чуть не расплакалась:
— Товарищи! Время-то какое!... Я вас очень, очень прошу...
И, круто повернувшись, выбежала из комнаты, оставив заявление на столе.
Ее приняли в снайперскую школу.
* *
Уже была осень, и институт готовили к эвакуации. Утром в дверь кабинета Дьяченко постучалась девушка в серой солдатской шинели с петлицами пехотинца. Это Маша, уезжая на фронт, зашла проститься.
Маша была скромной девушкой, из простой рабочей семьи. Отец ее работал изолировщиком на заводе, старшие братья — полировщиками, слесарями. Жили Поливановы под Москвой, на станции Востряково. Маша помогала матери вести хозяйство, ухаживала за младшей сестренкой. Потом сама стала работать, а по вечерам училась. И всегда находила время, чтобы заниматься спортом и бывать в театре. Труженица в семье тружеников, она была всегда подтянутой, бодрой.
Маша уже на фронте узнала, что два ее старших брата — командир стрелковой роты Федор Поливанов и механик-водитель танка Алексей Поливанов — погибли, что в госпитале лежит раненый третий брат — Михаил. Маша писала домой:
«Сейчас очень трудное время, а надо выстоять. Враг думает, что у нас духа не хватит. А у нас хватит! На фронте у снайперов горячая пора. Вместе с Наташей охотимся в лесах за фашистскими «кукушками». Мы выслеживаем их и истребляем. Пришлось мне и Наташе выдерживать поединки с вражескими снайперами. Дума у всех защитников Родины одна: очистить советскую землю от фашистской погани. Уж я постараюсь отомстить врагу за горе и страдания наших людей. Жизни своей не пожалею!»
Где бой, там и слава. Когда дивизия сражалась в районе Старой Руссы, на счету отважных снайперов числилось уже около трехсот уничтоженных фашистов. Снайперский взвод дивизии пополнялся новичками, которых Наташа и Маша обучали мастерству меткого огня, трудному и сложному снайперскому делу. Сами девушки к этому времени были награждены орденами Красной Звезды.
Позади остался нелегкий путь, тяжелые потери. Обретенный в боях опыт помогал подругам стойко переносить испытания и выходить победителями в неравных схватках. Но самые трудные бои были еще впереди, и один из них разгорелся в августе 1942 года близ деревеньки Сутоки-Бяково, что в Старо-Русском районе. Жестокий бой за эту деревеньку продолжался два дня.
Батальон, которому придали взвод снайперов, подвергался особенно ожесточенным атакам. Немцы любой ценой решили срезать клин, острием которого была опушка леса близ деревни. У этой опушки обороняли свой рубеж автоматчики и снайперы.
Гитлеровцы наступали вслед за огневым валом. Вначале подруги вели счет вражеским контратакам, но потом сбились. Гитлеровцы поднялись во весь рост и, строча из автоматов, устремились вперед. Одиночные выстрелы снайперов и совсем редкая дробь нескольких автоматчиков не могли их остановить. Однако в лощине, полукругом огибавшей опушку, гитлеровцы залегли.
Неожиданно стало тихо. Но это была тревожная тишина. Оборонявшиеся поняли: враги накапливают в лощине силы.
Маша услышала, как кто-то подполз к ней. Она повернула голову и узнала молоденького бойца, недавно присланного в снайперскую команду. Из-под сдвинутого набок капюшона маскхалата на Машу уставились большие черные зрачки.
— Чего ты? — сурово спросила Маша.
— Амба! — выпалил боец. — Все отошли, сам видел... А мы чего? Все приказа ждем? Там некому приказывать. Бежим! — почти взвизгнул он, но осекся под хмурым взглядом девушки.
Маша смотрела на бойца холодно, отчужденно и презрительно. Губы ее чуть дрогнули, но не разомкнулись.
— Чего ждем? — уже спокойнее заговорил боец. — Почему ты молчишь?
— А ничего... — нехотя отозвалась Маша. — Заряжай и гляди, куда надо. Патроны есть?
— Есть... — Боец положил рядом с собой горсть патронов, тяжело вздохнул и успокоился.
— Одни мы тут, — тихо, как будто про себя, вымолвил он.
Но Маша его услышала.
— Не одни! Видишь, вон там Наташа Ковшова, рядом с ней Новиков. А дальше тоже наши...
Солнце закатывалось позади, и редкие опавшие листья, окрашенные первым багрянцем, алели на еще зеленой траве. День выдался безветренный, солнечный и нежаркий, какие бывают в августе.
Маша вспомнила родное подмосковное село, зримо представила себе новенький домик, который отец и старшие братья построили перед войной. У дома, за забором, росли два тополя. Вот в такие же, сухие, предосенние вечера Маша любила сидеть на скамейке под тополями. Сидела и мечтала, прислушиваясь, как шуршат листья под ногами прохожих. Листья шуршали, точно прощались с людьми перед тем, как размокнуть под дождем и скрыться под первым снегом.
— Тихо как... — донесся до Маши голос бойца.
— А ведь ты шутник! — весело сказала она и сама удивилась своему голосу. — Решил попугать нас, да? Меня и Наташку? «Все отошли... Бежим!» — передразнила она бойца. — Да если бы ты нас покинул и побежал, я бы для тебя пули не пожалела. Честное слово!
Боец вздрогнул, опустил голову. Маша сделала вид, что не заметила испуга на лице бойца.
Больше для разговоров не было времени.
Бой возобновился. Теперь уже выстрелы затрещали справа от Маши. Солдат повернулся туда лицом, потом подался вперед и открыл огонь. Очередь из вражеского автомата сразила его насмерть. Потом тяжело ранило снайпера Новикова. Он застонал, и Наташа крикнула ему:
— Отползай! Не могу я тебе помочь!... Не могу оставить позицию... И Машу.
Теперь подруги остались вдвоем на рубеже у опушки. Они стреляли и сближались, не видя друг друга, пока плечи их не сомкнулись. Кончились патроны. За поясом у каждой было по две гранаты. Они вытащили гранаты, заслышав крики гитлеровцев, окружавших их. Взрывы первых двух гранат оборвали эти крики. Еще не рассеялся дым от взрывов, как рядом прозвучала команда на чужом языке, истошная, похожая на собачий лай.
Девушки приготовили к бою последние гранаты. Только теперь Наташа увидела на Машиной гимнастерке, под левым карманом, влажное пятно.
— Машенька, ты ранена?
Маша слабо кивнула и, настороженно глядя на подругу, прижала гранату к груди.
Наташа поняла ее и тоже прижала к груди гранату.
— Ну вот. — Они прильнули друг к другу. — Вот, Машенька, мы с тобой всегда были вместе. И будем... Прощай!
— Прощай, Наташа!
... Все было ясно до последнего мгновения жизни, до последнего взрыва гранат, от которого дрогнули ветви и качнулась макушка дерева, осыпав листьями уже бездыханные тела двух подруг.
Фашисты остановились и попятились назад. Только те, что дерзнули взять девушек живыми в плен, лежали недвижно, сраженные осколками гранат.
А эхо взрыва долго отзывалось в лесу.

Автор: С. ГЛУХОВСКИЙ

Героини. Вып. I. (Очерки о женщинах — Героях Советского Союза). М., Политиздат, 1969.
Вернуться к началу
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов НОВИК -> РККА Часовой пояс: GMT + 3
На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5, 6, 7  След.
Страница 5 из 7

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах


Powered by phpBB © 2001, 2005 phpBB Group
subGreen style by ktauber
Вы можете бесплатно создать форум на MyBB2.ru, RSS